Имя твоё — свет, и я повинуюсь тебе

      Бездна — глубокое, незримое пространство без начала и конца; огромный разлом, за которым следует чёрная пустота. Дорога в угодья греха, проклятий и сумасшествия, невидимыми пальцами цепляющееся за каждого, чья нога хоть раз ступит на границу смерти. Бездна являлась порождением вовсе не зла, к которому привыкли со временем, а настоящей темноты, появившейся ещё до самой жизни. Не мир за закрытыми глазами — отсутствие того великого божественного света. Боги решили не касаться своей рукой Бездны после начала времён, но и не позволяли ей куда-то исчезнуть, принимая за что-то должное, абсолютно нормальное... темнота не есть свет, к которому тянутся все без исключения, ибо темнота — прямое отсутствие простого огонька, блика. Был ли хоть какой-то смысл в Бездне? Бездна — потеря всякой надежды, тюрьма отчаяния, наказание и людей, и богов, пусть бессмертные и отрицают любую принадлежность к ней. Ложь причисляют к грехам человеческим, но именно боги лгут больше всех.       Темнота окружала его с первых дней существования. Скарамучча не может сказать, на что она была похожа. Тьма казалась сырой, рыхлой и вместе с этим совершенно невесомой на ощупь, но была приятной... а после Скарамучча увидел странный свет, такой яркий и мрачный одновременно, будто и не для него совсем. Младенцы не должны помнить первые моменты после своего рождения, однако есть одна маленькая поправка: он вовсе не человек. Создательница даровала ему бессмертие, тело и разум, но не дала самого ценного: понимания. Вот только Райден Эи не похожа на истинный свет — Вельзевул обладает громовой аурой, величественным взглядом и тяжёлой рукой. Перед ней дрожат армии, а существа обращаются в бегство. В её жилах течёт элемент электро, и сама молния встаёт ради неё на колени. Ведь она, в конце концов, богиня... однако это не значит, что Скарамучча готов склонить перед ней голову. Могущественная Хранительница Вечности не была истинным светом, к которому хотелось до дрожи тянуться, ведь лучи света мягкие, а Райден не была таковой.       Он наблюдал за матерями, прекрасными и добрыми, которые носятся за своими детьми, обнимают и прижимают к себе. Материнское чувство нельзя сравнить ни с никаким другим, оно куда сильнее и прочнее, но Скарамучча не способен назвать чувства Эи к себе именно такими... нет-нет, её сиреневые глаза горят пламенем войн, которые ей довелось пройти. Матери показывают детям свет внутри них, но правительница Наруками стала лишь причиной его личной тьмы, которая зародилась глубоко в душе ещё с начала его времён. Она сильна до такой степени, что острова раскалываются на части под её поступью. Но Скарамучча и правда слаб, если Райден позволила себе избавиться от единственного ребёнка в своей вечности. И теперь уже Куникудзуси вновь оказался во тьме, но куда более холодной, чем предыдущая.       Мир вокруг него — мрак, плотный и густой, как туман острова Цуруми. Он чувствовал себя чужим, он чувствовал себя иным... от удара его кожа не сразу покрывалась синяками, а от жара кузниц — ожогами. Разумеется, Куникудзуси не человек, как бы его не старались убедить в обратном. Скарамучча почти не чувствовал всей боли, какую может ощутить живое существо на своей тонкой шкуре, ибо был создан не для этого. Эи создала его, чтобы он служил для неё сосудом, правил бок о бок, но... судьба распорядилась иначе. Ему опротивело это слово. Судьба — быть похожим на человека?! Едва ли Куникудзуси хотел именно этого. Люди отвратительны, они не держат слово, бросают его, подобно архонту вечности. Он готов был захлебнуться в своей и чужой крови, чтобы больше никогда этого не видеть, не ощущать и близко. Мерзость, презрение к богам и людям, фальшивые улыбки и добродетель — могло ли быть хоть что-то хуже этого?       Могло.       Он почувствовал страшный мороз, когда впервые шагнул во владения Царицы, чьи земли, заботливо укрытые толстым слоем снега, пропитаны болью павших друзей и неприятелей. В этой стране никто не верит слезам, в Снежной не плачут, ведь любая влага моментально превращается в лёд. И кровь тоже стынет, но в жилах. В Снежной всегда удивительно темно, хотя так порой и не скажешь по яркому солнцу и искрам на сугробах. Люди улыбаются реже, носят серые наряды в будние дни, а их жизнь — сплошная рутина, посвящённая служению их госпоже. Но Царица и сама такая: ледяная, мрачная и слишком проницательная. Тьма Снежной совершенно точная, резкая и острая как лёд, свисающий с крыш домов. Его история покрыта белыми пятнами для всех Фатуи, его титул — Сказитель, он обрёл силу и власть, будучи Шестым Предвестником... вот только это никак не помогло ему обрести покой и свет.       Снежная не имеет ничего общего с любой другой страной в Тейвате. Дело даже не в законах, не в порядках — дело в смерти, которая поселилась здесь. Люди этих земель проверяют верность кровью. Кровь на снегу.

Кровь на одежде.

Кровь на острие меча.

      Как жаль, что Скарамучча никогда не был верен Царице до самого конца.       — Я дарую тебе глаз порчи, Сказитель, — рука у неё морозная, будто мёртвая, но Скарамучча цепляется пальцами за кожу, принимая подарок. — Я жду от тебя великих свершений.       О, боги, она и правда насмехалась над ним, если подарила именно электро глаз порчи. Он чувствовал её недоверие к себе, чувствовал эту проклятую стену, чувствовал эту невероятную силу страны холода, которой она владела и распоряжалась по праву собственного сердца, покрывшегося уже давным-давно толстым слоем льда. Царица сидела на троне с очень высокой спинкой, носила тяжёлую шубу неизвестного древнего зверя, а её голову всегда украшала корона из сосулек, которые никогда не растают.       — Я Вас не разочарую.       Царица знает: он лжёт. Конечно, разочарует.       Скарамучча часто где-то глубоко внутри себя сравнивал Царицу и Райден Эи. Обе могущественны, обе действительно сильны, чтобы сразить ни одно божество, обе играли в его существовании не последнюю роль, однако каждую он не любил по-своему. Крио Архонт вызывала в нём недоумение, жестокость — Снежная позволила семенам злобы в его душе прорасти, а вот Райден... о ней было думать куда больнее. Скарамучча не способен стереть из собственной памяти фиолетовое кимоно, за которое он хватался в жалкой попытке остановить её, просьбе остаться. Богиня молний посеяла эти семена ненависти в нём. О, разумеется, она виновата во всём. Только она, только она, чёрт бы вас побрал.       Тьма была с ним всегда, срослась и с телом, и с душой. А ему глубоко внутри себя хотелось обрести проклятый свет, которого был лишён с самого начала. Бегут часы, идут года, теряются века, прежде чем один из фатуйцев не кладёт перед ним лист с подозрительной чужеземкой, которая успела за малый промежуток времени стать народной легендой и любимым персонажем в поэме неизвестного мондштатского барда. Скарамучче, если честно, не было особого дела до простой путешественницы, однако чрезмерная заинтересованность Царицы в ней и знание того, что девчонка в одиночку смогла справиться с драконом, заставили его взглянуть на неё несколько иначе. Что особенного в ней? Чем так зацепила и покорила сердца людей? Чем она отличается от остальных?..       Люмин казалась упавшей с неба звездой, которая приняла человеческую форму и стала ходить по земле, озаряя своим присутствием каждого недостойного. Никто не знал её происхождения, никто не знал, откуда появился её дар владения сразу несколькими элементами одновременно, и никто не знал местонахождения её брата-близнеца, которого эта девушка так старательно искала, судя по словам агентов. Но это — полная чушь. Он видел достаточно человеческих судеб, чтобы рассуждать: многие рассыпались в прах, какие-то оставались в памяти надолго, и лишь немногие вызывали истинное недоумение. Она была одной из таких. Люмин была даже большим... она — вспышка во тьме, которая появилась так внезапно в материи и ускользала из рук, когда её пытались схватить. Волосы кажутся золотом, а глаза отдают нежным корляписом. Люмин — чёртова неожиданность, не входившая в планы Царицы. Но, прежде всего, она не входила в его планы. Люмин — проклятая вспышка в бесконечном мраке, которую хотелось одновременно уничтожить и сберечь от всех прочих невежественных рук.       В нём пылала жажда убийства, а искусственная кровь закипала в жилах, когда ему всё больше и больше стало приходить отчётов о странной девчонке из города свободы и вина. Она заставляла его изумляться, она портила его привычное бессмертное существование одним своим появлением, она... напрягала. Скарамучча не может вспомнить ни одного существа, который бы оказывал на него такие эмоции. Собственный мрак поглотил душу настолько, что Сказитель перестал отличать истину от лжи. В его глазах — привычная насмешка, когда он имеет дело с врагами: все, как один, до дрожи предсказуемые, почти нелепые. Однако в случае с Люмин его выдержка первый раз трещит по швам. И тогда Скарамучча осознал одну вещь: Люмин совершенно иная.       Копни чуть глубже — и ты не увидишь ничего, за что можно было бы зацепиться. Никакой биографии, никаких должных слухов, ничего примечательного — Люмин словно появилась из ниоткуда, из какого-то неизвестного пространства, чтобы вот так просто войти в его жизнь, поселиться где-то в тёмном разуме и оставить там свой золотой след. Настоящее проклятье. Он успел возненавидеть её ещё до того, как увидел, чёрт возьми. Ему хотелось сомкнуть руки на шее, заглянуть в странные глаза и убедиться во лжи человеческой. Скарамучча полагал, что никто не сумеет вызвать в нём нечто подобное... никто не потревожит мрачную душу, но вновь ошибся. И эти ошибки выводили его из себя, били по гордости. Люмин не имела права с ним так поступать.       Потому что Сказитель первый раз не знает, как себя вести.       Все собственные планы, миссии, верность Царице — каждая мелочь сводилась именно к его выгоде, его желаниям, его проблемам, и Скарамучча всегда понимал, как стоит поступить в той или иной ситуации, чтобы вывернуть её в нужную сторону, сыграть в игру, в которой заранее все козыри принадлежали ему одному, однако... с появлением незримой Люмин планы шатались, сознание туманилось, а кулаки сжимались сами собой, источая заряды энергии и молний. Он не мог назвать это ненавистью, ибо чувство совсем не схоже с тем, что испытывал к Райден: эмоции к правительнице Наруками были чёрными, тёмными, настолько мрачными, что в них сложно поверить. Но Люмин вызывала в нём донельзя невозможные и совершенно неизвестные ощущения, пусть он даже никогда не видел её. Как такое возможно? Как это вообще может быть?!..       Небо Тейвата — великая ложь, которую скрывают боги от смертных в надежде на то, что правда никогда не вскроется, а стеклянный мир останется таким же для всех, словно ничего никогда и не было. Мондштадт называют городом одуванчиков, вина и свободы, где каждый может найти себе место под опекой Барбатоса, а в воздухе звучит мелодия лиры и пахнет ветряными астрами. Владения анемо архонта вызывали в нём презрение, некую злость и совсем уж непонятное волнение. Он знает. Это была не только земля Барбатоса, чьё присутствие ощущалось мягкими потоками ветра... это — её земля. Скарамучча узнал, что Люмин впервые появилась именно в Мондштадте. Он никак не мог объяснить такой вывод, потому что чувствовал его где-то глубоко под кожей, буквально каждой частицей искусственного тела. И она тоже рядом.       И, если честно, это пугало.       Знать о ней из отчётов подчинённых и видеть вживую — совершенно разные вещи, которые никак не совмещались друг с другом. Скарамучча, без сомнений, сразу узнал её... не мог не узнать девушку, чей взгляд буквально светился искрами золота и потерянных звёзд. Боги, может быть, он действительно пропал. Конечно, это была она. У Люмин мягкие на вид светлые волосы, бледная кожа без шрамов и странное платье из блестящей ткани — Люмин одним только своим видом застала его врасплох, уничтожила вековую уверенность в собственных действиях и положила начало чему-то новому, чему-то ужасно запретному и... чему-то, очевидно, светлому. Как и она, чёрт возьми. Как и она!.. Сказитель подумал, что сошёл с ума. Отпустить её сейчас? Вот так просто?! Дело вовсе не в убийстве и даже не в Царице, планы которым он всё же обязан следовать, — дело в личной прихоти. Дело в проклятом желании.       Желание забрать то, чего лишали целые века. Великий свет, к которому тянулись искусственные руки, из-за которого пылали остатки души, от которого кружилась голова... Бездна, он сходил с ума, едва не смеялся от осознания того, что только что понял: Люмин — свет. Она — воплощение лучей рассветного солнца и звёздной пыли. Она холодна и опасна, как сталь, но мягка, как лёгкий бриз, дующий со стороны бесконечных морей. От этой мысли пальцы сжимались, а губы дрожали. Невозможно, невозможно, невозможно!.. Люмин сбежала от него также быстро, как и появилась, когда ведьма с острой шляпой скрыла её водным куполом и исчезла вместе с ней. Проклятье. Проклятье! Его миссия — исследование метеоритов и ложного неба, однако Скарамучча и подумать не мог, что планы так скоро потерпят столь жуткий крах. Люмин вновь испортила всё, но в этот раз путешественница зашла слишком далеко, проникла в само сознание и решила остаться там надолго. У него ведь нет сердца. У него изначально не должно быть сердца.       Тогда почему грудь предательски болит? Почему дыхание становится невообразимо тяжёлым, а шаг замедляется при каждом движении? Что эта девчонка с ним сделала?!..       — Разыщите её, — приказал Сказитель, порывисто оборачиваясь к своим подчинённым. — Найдите любой ценой!       Даже если ценой станет их жалкая жизнь. Ему наплевать, ему без разницы, ему всё равно... желание разыскать, найти Люмин стало каким-то нестерпимым, почти болезненным. Неужели она тоже ведьма из Шабаша? Иначе как объяснить эту смертельную тягу? Привороты не действуют на него, гипнозу он не поддаётся, а зелья не употребляет. Тогда в чём причина?!       Скарамучча полагал, что давно разучился видеть сновидения. Саму потребность во сне он не испытывал, предпочитая всё же бессмысленному занятию бумажную волокиту и доклады собственных солдат, но что-то в нём изменилось. Мысли, отвратительные мысли преследовали его каждую секунду, буквально цеплялись за тело и разум, и Сказитель ничего не мог с ними сделать. Сон казался спасительным забвением от мирской суеты и страны снега и ненависти, однако Скарамучча ошибся. Образ Люмин находил его даже в темноте, сияя своим превосходством и совершенством. Это — его личный грех, его личное проклятье, от которого нельзя уйти так просто, ведь уходить-то и не хотелось. Скарамучча точно знал, насколько у неё мягкие волосы, как блестят глаза, когда он проводит ладонями по молочным бёдрам, и какие у неё тёплые прикосновения. Она стала его идеалом.       Люмин — свет, который он потерял с самого начала. Судьба благосклонна к нему, если решила вернуть всё утраченное за горькие года чёртовой разлуки. И это стало новой игрой, новым чувством, которому Скарамучча не имеет права сопротивляться. Он должен был уничтожить Люмин, но Сказитель понял: ему хочется беречь её свет, беречь её во имя всего сущего. Потому что она всё-таки его.       — Знаешь, мне ведь и самому хочется взглянуть на неё, — сиреневые глаза взирают на Одиннадцатого предвестника со всем возможным презрением, холоднеют от одного его присутствия. — Синьора говорит, что она не доставит мне проблем.       Тебе?!.. Скарамучча знал, что это значит. Чайлда интересовали исключительно кровь, битвы и достойные противники, которые в любом случае проигрывали всякий раз, стоило Тарталье обнажить оружие и применить глаз бога. Какая жалость, если подумать. Синьора водила его за нос, пообещала устроить интересное представление, финальным актом которого станет тотальное разрушение столицы контрактов. Подумаешь, какая-то гавань. Когда его это вообще интересовало? Оказывается, могло. Ещё как могло. Ведь в Ли Юэ обязательно будет Люмин. Скарамучча в этом ни на секунду не сомневался. И Тарталья хотел сразиться с его Люмин, чёрт подери. Люмин — его личное желание, личная проблема, с которой он хотел разобраться исключительно сам.       — Царица сама разберётся с ней, когда придёт время, — сцепил зубы Сказитель. — Твоя задача — забрать сердце бога Моракса. И не больше.       Чайлд даже не понимает, что все Предвестники пользуются им, его кровожадностью и верностью хозяйке льда и холода. Тарталья усмехнулся, когда услышал именно эти слова из его уст. Странно слышать нечто подобное от Скарамуччи, чья жестокость и садизм порой выходили за любые границы. И вот это он говорил ему? Не ему ли должно быть наплевать?       — Конечно, — волосы блестят в свете зимней луны и отдают благородной медью. — Но она не сказала, как именно я должен его забрать.       Скарамучча внутри себя клянётся, что если Люмин по-настоящему пострадает от проклятых рук Одиннадцатого, то он без колебаний свернёт ему шею и не подумает извиниться перед Царицей за убийство одного из её псов.       Гавань Ли Юэ обязательно сможет оправиться и от смерти своего властелина, и от восставшего из мёртвых бога, который едва не разрушил половину города. Разумеется, благодаря мудрому руководству Цисин страна контрактов начнёт приходить в себя. Фатуи получили желаемое: сердце бога войны, который теперь мирно прогуливается по улицам в обличии простого человека и консультирует клиентов в вопросах похорон. В конце концов, гавань переживала и куда более худшие времена. Но Скарамуччу волновало отнюдь не это. Ему вообще-то плевать на всех, кроме неё. Она выжила — и этого достаточно, чтобы пустота внутри стала затягиваться плотнее. Люмин не проиграла в этой битве — вышла героем. И Сказитель впервые за долгое время ощутил спокойствие.       Спокойствие за свой свет... проклятье. Он находился в Ли Юэ чуть больше недели, ведь Царица поручила именно ему поиск и кражу сердца электро богини. Крио Архонт снова смеялась над ним, над его чёрной ненавистью и над тьмой в душе, которую так и не удалось озарить спустя чёртовы века. Скарамучча не хочет сталкиваться с Райден Эи сейчас и совсем не желает иметь с ней ничего общего, но сердце... губительное сердце привлекало его куда больше, а власть, обретённая с ним, заставила бы всех богов Тейвата вздрогнуть. О, он бы с удовольствием показал Царице эту силу, чтобы она усомнилась в своих взглядах, чтобы морозная сущность впервые дала трещину внутри неё. Единственное, что Сказитель никак не хотел трогать, — это Люмин.       Будь у него возможность оградить её от этого безумия, он бы воспользовался. Но, конечно, Скарамучча ничего не может, ведь Люмин совсем не такая. Доброе сердце рвётся совершать такие же добрые дела, а руки вскоре обретут способность управлять электричеством... она сама придёт к нему.       Люмин найдёт его сама, ведь у неё есть причина искать его.       Судя по листовкам в Мондштадте и Ли Юэ, она отчаянно кого-то хочет отыскать. Кого-то очень близкого и до боли родного. Такие же светлые волосы, такие же золотые глаза — её братец оставил сестрёнку вот так в полном одиночестве, без какого-либо знания и цели. Как не по-семейному. Хотя не ему ли лучше всех знать о том, каково это быть брошенным собственной семьёй. Цисин понятия не имеют о местонахождении родственника, рыцари даже не пытались искать, а Архонты... боги никогда не скажут ей правды, никогда не раскроют секрет, покрытый слоем пыли, грязи и предательства. В конце концов, она ведь им так сильно нужна. Но Скарамучче Люмин всегда будет нужнее и дороже любых богатств, какие способен предложить Тейват. Он нуждается в ней сильнее, нуждается в родном свете, потому что никакого другого у него нет и никогда не будет.       А это значит, что Люмин посмеет обратиться к врагу, ведь она точно знает: у него есть информация.       Люди говорят, что ночь прячет во тьме своей ложь и преступников, не рискующих показаться в момент яркого дня. Однако Скарамучча готов не согласиться: ночь открывает грязную тайну Тейвата. Если посмотреть на мрачное небо, то среди россыпи звёзд можно разглядеть настоящий разлом, похожий на гигантский разрез. Никто не задумывается о нём, никто не знает о фальшивом небосводе. Пускай так. Главное, чтобы Люмин имела это у себя на уме. Цепкий взгляд сиреневых глаз приковывается к двери, когда Скарамучча слышит первый за эти пару дней стук. Конечно, эта девочка очень хочет остаться вежливой даже в подобной ситуации. Какое воспитание!..       — И чем же я обязан героине Ли Юэ в столь поздний час?       Ни капли не изменилась. Может быть, волосы слегка отросли, а на ладони появились новые мозоли. Даже трудно поверить в тот факт, что почётный рыцарь, которого не удалось поймать и за несколько месяцев, сейчас стоит перед ним совершенно серьёзно и немного нервная. Архонты, он не замечал, что Люмин начинала часто моргать, когда волновалась, пытаясь безуспешно скрыть это за маской холода и надёжности. Интересно, существует ли у этой звезды хоть какой-то инстинкт самосохранения? Иначе как объяснить, что она вот так просто приходит поздно ночью к Шестому? Наивность — и только.       — Мне нужна информация.       Ему почти хочется рассмеяться. Как он метко попал в цель.       — Информация? — Скарамучча облокотился о стол. — И какого рода информация тебя интересует?       Будто он действительно не знает. А девочка-то не из глупых: не решается подойти ближе, словно боится, что Сказитель схватит её за руку и больше никогда не отпустит. Впрочем, он не может не признать: её страх не без оснований.       — Небо Тейвата — одна большая ложь. Кажется, так ты сказал в нашу первую встречу, — произносит Люмин. — Я хочу понять, что ты имел в виду.       — Вот оно что, — губы растягиваются в улыбке. — Поэтому ты решила обратиться ко мне... как интересно. Довольно опрометчиво с твоей стороны, не думаешь?       Конечно, он всё ещё является предвестником, одним из самых сильных и жестоких. У него на пальцах — элемент электро, а на шее — знак богини молнии. Пусть он и считается куклой, но тело — человеческое. Ну же, Люмин, признайся в своих догадках, признайся ему в своих мыслях, выложи ему все планы, чтобы Скарамучча взял свой свет раз — и навсегда. Казалось, у путешественницы есть личный интерес в этой встрече, самый простой и банальный, — достать информацию о фальшивом небосводе, однако Сказитель видел всё иначе: Люмин пришла сюда из-за него. Они никогда не скрещивали клинки, не сходились в равной схватке, но их битва была куда серьёзнее и смертельнее — за право на чувство, которое ни один из них не имеет. И сейчас она пришла сюда только ради него.       Потому что понимает, что он ничего не сделает ей.       — Это моё решение, — сказала Люмин.       — Хорошо, — соглашается с ней предвестник. — Но ты же понимаешь, что я не имею возможности открывать эту правду каждому?       На самом деле, ему глубоко наплевать. Он — большой любитель театра.       — Тебе что-то нужно.       — Люди — корыстные существа, а боги ещё хуже, — Люмин не может понять его. — Но что насчёт тебя? В чём причина твоего доверия?       — Доверия?.. — девушка отчаянно хочет проглотить слюну, а глаза удивлённо округляются.       Какое ещё к чёрту доверие? Она не доверяла никому в этом мире. Доверие обходилось слишком дорого, ведь после предательства на смену гневу и ярости приходила тупая боль, от которой нельзя скрыться, нельзя спастись. Доверять одному из предвестников — смерти подобно. Скарамучча искал с ней встречи месяцами, рыскал по всему Мондштадту, и Люмин должна была бежать от него, должна была не попадаться на глаза, ведь Сказителю нужна только она. Именно она сама, а не её способности, навыки владения мечом, знания или красота. И это... трогало. Трогало против воли, хотя Люмин обязана думать о брате. О родном Итэре. А мысли всё возвращались к предвестнику.       К его одержимости ею.       Она хочет броситься в этот омут страсти с головой, хочет раствориться в остатках этих невозможных эмоций, чтобы грудь болела от бесконечных чувств. Но ей ведь нельзя... нельзя поддаваться соблазну и предавать всех и саму себя. Она же такая хорошая девочка, которая помогает каждому, улыбается той аккуратной улыбкой и следует морали. И вот эта прекрасная девочка сейчас мечтала, чтобы Сказитель грубо взял её за подбородок и прижался к её губам своими. Какая досада, чёрт возьми. Кто вообще придумал эти правила? Кто навязал законы?.. Она не может! Люмин должна прямо сейчас развернуться и уйти из этого места.       — Мы же в городе контрактов, — говорит Скарамучча. — Сделка — это сделка. Я расскажу тебе о небе Тейвата. А вот что можешь дать мне ты?       Словно заколдованная, она медленно подходит к нему, позволяя себе заглянуть ему прямо в глаза, стараясь уловить там отголоски собственных чувств, которые тревожат её уже столько времени. Они пьянили не хуже лучшего мондштадтского вина, кружили голову, заставляли сходить с ума... Люмин потеряла голову от такой противоречивости. Она ведёт себя безрассудно, буквально подставляет спину под удар, но не может справиться с этим. Её как будто тянуло, притягивало к этой порочной темноте, чтобы он сумел испортить её, как не смог бы ни один мужчина во всей вселенной.       — А чего ты хочешь?       — Я всего лишь хочу получить свой свет.       Её опаляет с ног до головы настоящим жаром, когда девушка чувствует горячий поцелуй на своих губах, а колени начинают дрожать от неожиданного прикосновения. Скарамучча всегда казался ей холодным, почти ледяным, как морозы страны, которой он служил. Волнение растекалось по венам огнём, заставляя Люмин в одночасье вдруг застонать. Он определённо знал, что и как нужно делать, вызывал эту сладостную дрожь где-то глубоко внутри и ни капли не стыдился своих действий... ему-то никогда не станет стыдно, в отличие от неё. Люмин хочет отстраниться, хочет уйти, потому что пугается своих чувств, которые желала запереть далеко и надолго, но Скарамучча не позволяет, оттягивая светлые волосы назад, и вызывает болезненные ощущения, отчего мягкие уста приоткрываются на мгновение. Но этого хватило, чтобы Сказитель властно проник в рот, исследуя каждый желанный миллиметр и кусая кожу практически до крови. Она же сама подписала этот контракт, пусть подписи её нигде и нет. Сама пришла к нему, сама призналась... нет, Люмин не говорила ничего, но глаза — зеркало души. И Скарамучча видит в них куда больше.       Ну разве она не дурочка?.. Люмин виновата в том, что позволяет этому случиться. Стыд и бесконечное желание смешиваются в кошмарное возбуждение, оттого девушка даже не может устоять на ногах.       — Я хочу тебя, Люмин, — шумно, с придыханием говорит предвестник и разворачивает её к столу, грубо прижимая к углу мебели.       Хочет её?! О, конечно, он её хочет... Скарамучча бы даже сказал, что сходил с ума по ней, ведь не существовало в этом мире женщины, которую он бы желал больше. От неё пахнет ветряными астрами, такими нежными, что у него голова кружится, а всё тело пропитано элементом анемо — элементом свободы. Как сильно Люмин мечтает казаться собранной, мечтает выглядеть серьёзной, будто её ничего не волнует, кроме поручений и брата. Но для него Люмин — открытая книга. Девушка желает этого пожара... он искал её эти полгода, горевал по дорогому счету и не понимал смысла своего существования. И сотни, тысячи барьеров между ними рушатся, ведь сейчас они вовсе не легендарная путешественница и Шестой предвестник. Сейчас они — чёртовы возлюбленные.       Это настоящая пытка, проклятье или болезнь, которая пожирает от макушки до пят... Люмин полагала, что сможет контролировать любую эмоцию и любое действие, но разрушительное желание испить эту чашу любви оказалось куда могущественнее и сильнее. Она вдруг поняла, что хочет грубее, что хочет ощутить эту власть на себе, что хочет почувствовать себя защищённой, как бы иронично и глупо это не звучало. Защищённой от всех, но только не от него. Будто парализованная, Люмин ничего могла поделать с этим поганым желанием, следуя за ним, как за путеводной звездой. Она не привыкла к этому, не имеет должного опыта, поэтому дрожит, когда губы Сказителя осыпаются влажными поцелуями линию подбородка и тонкую шею.       Скарамучча хотел её всю, без остатка. Она — его самый великий грех из возможных, но вместе с этим и долгожданное спасение. Весь мир являлся для него отвратительным серым пятном, где единственной своей целью он видел убийство создательницы, правящей на острове Наруками, но с появлением Люмин всё шло совершенно не по плану. И эта была первая светлая мечта для него, давно забытая убытка, — истинный смысл в ней. Только в ней. Взять, уберечь, спрятать — никто не имел права трогать её, никто не имел права касаться также горячо, как и он. Для неё комната плывёт, а освещение кажется приглушённым, несколько тёмным — плевать на всё. Сердце бьётся в бешеном ритме, а кровь и вовсе принимает температуру кипения.       — Ты не побоялась прийти ко мне, хотя у меня не самая лучшая репутация в Тейвате. Почему?..       Она едва не хнычет, когда Скарамучча одним ловким движением усаживает Люмин ягодицами на холодный стол, кладя руку на талию, сжимая её до ярких отметин. Почему? Почему?!.. Он ещё спрашивает. Стало жарко, невыносимо жарко — то ли от лихорадки, то ли от сумасшедшего, безумного взгляда сиреневых глаз, которые ловят каждую эмоцию на красном лице. Люмин неожиданно поняла: она готова отдать ему душу. Но чувства не поддаются контролю. Их первая встреча вышла весьма неудачной: Скарамучча желал убить её, а она убежала. Однако одной только встречи было достаточно. Он ищет — она сбегает. Эта игра, построенная на безумии, стала началом её падения. Ему ведь не нужно отдавать её Царице — ему плевать на неё, — и дело было исключительно в желании. Его личном. А Люмин, пожалуй, просто хочет почувствовать себя нужной.       Хоть кому-то.       — Ты не сделаешь мне больно.       И всё. Люмин несильна в выражении своих чувств, целует до бесконечности нежно, отдавая свою любовь тому, чьи руки по локоть были в крови. Неужели? Да наплевать!.. А сколько крови пролила она? Ей всё равно, что они по разные стороны баррикад. Он ни разу не сделал ей больно, никогда не причинял вред — в этом объяснение. Скарамучча теряется в её странном признании, смотрит в золотые глаза и, кажется, вновь пропадает. Архонты, как много можно испытывать чувств по отношению к одной хрупкой на вид девушке? Он не знает, но целует её лицо в ответ медленно, трепетно и осторожно, будто проводя какой-то особенный ритуал. Люмин аккуратно стягивала с него одежду, легко касаясь рукой шеи и открытых плеч. Скарамучча был красив. Пожалуй, слишком для человека. Но он и не являлся человеком. Черты лица тонкие, почти изящные, а кожа без единого шрама, рубца или родинки.       Он понимал её без слов. Языком водит по мягким, опухшим губам, словно искусный художник по полотну, и опускает ладонь на упругую женскую грудь, трогая затвердевшие не то от внезапного холода, не то от дикого возбуждения соски. Люмин в этот момент настоящая, до боли прекрасная — и в неё невозможно не влюбиться. Мало ли претендентов на её чудесную руку? Десятки, сотни... она красива, она умна, у неё есть связи — связать с ней судьбу казалось огромной удачей. Люмин умела очаровать, пусть и сама того не осознавала. Но из всех возможных вариантов девушка выбрала его — самый худший, самый опасный, самый непредсказуемый. Но это её любимый вариант. Люблю — слово, которое Люмин не говорила никому, кроме Итэра, но которое отчаянно вырывается, когда она ловит на себе жадный взгляд ставших уже родных глаз. Всё так и должно быть. Возможно, она пожалеет об этом завтра, но завтра — это только завтра, потому что сейчас ей до безумия хорошо. Так хорошо, что умереть уже не жаль.       — Что ты делаешь? — лёгкие горят, дыхание сбито, но Люмин находит в себе силы говорить. Скарамучча хватает её тонкие запястья, кладёт над головой и перевязывает прочной, давящей кожей ремня.       Он не отвечает, но Люмин глядит на его самодовольное, надменное лицо. Уголок губ приподнимается в ехидной усмешке. У неё низ живота изнывает, чуть ли не молит об активных действиях, но она не смеет просить: безбожный стыд покрывает всё лицо новым румянцем, а глаза со страхом следят за чужими руками. Что он задумал? Что делает с ней?.. Грубыми, жестокими поцелуями Скарамучча опускается к груди, задевает тёмный ореол — особенно чувственно. Проклятье. Люмин хочет закрыть себе рот ладонью, но чёртов ремень не позволяет, кожа стирается под давлением дорогого материала, покрываясь красными полосами. Проводит языком до живота, перемещает руки под колени, заставляя её расставить ноги в разные стороны. Движения у него — идеальные, почти что заученные. Будто они — старые возлюбленные, знающие тела друг друга слишком долгое время.       На его лице — проклятая безмятежность, от которой хотелось выть во всё горло, а у неё — неприкрытый стыд от осознания того, что именно должно произойти.       — Чёрт!.. — Люмин за шумным вздохом прячет глубокий, томный стон, а всё тело пробило током, когда Сказитель сделал первое, убийственно приятное касание языком.       Нет... нет-нет, это чересчур для неё. Как это вообще возможно? То, что он делал своим языком, — выходило за рамки любых приличий. Люмин казалось, что она покраснела даже изнутри от такой ласки, неизвестной доселе и невозможно трепетной. Чёрт бы его побрал. Хоть кто-нибудь может её представить в таком положении? Хоть кто-то способен принять тот факт, что сейчас с героиней Ли Юэ вытворяет этот безумец? Скарамучча сжимает её колени, не давая отодвинуться и на сантиметр, и настойчиво проникает глубже, сильнее. Низ живота предательски болел, требовал этого — и Люмин следовала этой порочности, двигая бёдрами навстречу. Она бессовестно стонет... стонет так громко, что прохожие, наверное, обратили бы внимание, если бы не шумоизоляция здания. Люмин хочет закрыть себе рот, но кожа ремня продолжает давить до кровавых подтёков на запястьях.       Чувство законченности, пика удовольствия обязано накрыть её с головой, должно избавить от сладостной муки внизу живота, чтобы принести долгожданное удовлетворение, но Скарамучча отстраняется в последний момент, когда Люмин выгибается в спине от этого жуткого отчаяния: боги, прекрати её терзать, прекрати вытворять это с ней... как же он портил её, позволял опускаться на дно томительной темноты, но для Сказителя она — свет. И светом останется. Она ощущает всё его возбуждение на внутренней стороне бедра, едва не крича молитву об успокоении. Но его мирные речи — ложь, а желание присвоить Люмин — невозможное. Архонты, ей действительно стыдно за такое отзывчивое тело, но совладать с собой не способна.       Протяжный стон вырывается у него, когда предвестник делает резкий толчок, входит в неё до упора, отчего Люмин задыхается в чёртовых порывах кошмарных чувств и отвечает на проникновение блаженным звуком, от которого у него крышу сносит. Ногами обхватывает чужую талию, чтобы хоть как-то избавиться от собственного бездействия. Он всё решал за неё, направлял так, как нужно было ему, но доводил до точки невозврата именно её. Как ей противостоять ему? Как ей считать его врагом, если отдаётся так просто?.. Его дыхание сбивалось с каждым толчком внутри неопытного тела: в ней было хорошо, в ней было хорошо до эйфории. Не прерывая движений, он избавляет от кожаных оков её запястья, но взамен накрывает их своей ладонью — до боли, до чарующей боли, от которой вдруг заложило уши. Сказитель наклоняется ближе к её лицу. Люмин отворачивается. Он ловит её за подбородок, заставляя вернуться к себе.       — Смотри только на меня, — сказал он.       А взгляд у неё мокрый, слезливый и до потери пульса влюблённый, и девушка громко дышала ему в губы, впиваясь в эти уста, отдающие чем-то горьким. Он целовал её со всем жаром, властью и болью, скопившейся в искусственном теле за долгие века. Скарамучча задыхался вместе с ней, но внутренне... безмолвно она просила не отпускать её, а он терялся в свете. И эта настойчивость увеличивалась, движения стали более быстрыми, резкими. От неё стало пахнуть иначе: Люмин пахла им. Запах инадзумского дождя, разряды молний и загадочная сакура. Это — его запах, чёрт возьми. Её аромат — ветряные астры. Скарамучча никогда не становился на колени, никогда не склонял голову даже перед Царицей, но в этот миг его взгляды разбивались, трескались подобно самому хрупкому стеклу.       Люмин — свет. Её имя — свет. И ей он повинуется.       Миг счастья, фантомной свободы ударяет в голову, как самый крепкий в мире алкоголь, когда наслаждение достигает высшей точки, отчего всё сознание покрывается слоем греховного тумана. Он сдаётся ей, сдаётся своему безумному удовольствию и отпускает её руки. Люмин не остаётся в долгу: впивается ногтями в сильную спину практически до грубых царапин. Ему наплевать, если это — её царапины. Скарамучча впивается в красные губы последним страстным поцелуем, а она кричит, стонет так красиво, что у любого бы душа запела. Но никто никогда не услышит этого, кроме него. Потому что он так хочет. Потому что она принадлежит ему. И эта противоречивость действительно пьянит. Лопатки у Люмин влажные от пота, а дыхание сбито, сердце бьётся невозможно быстро.       Девушка смотрит на него с болью, тоской: Скарамучча всё ещё является Шестым предвестником. Совершила ли она только что великую ошибку в своей жизни? Она так устала, устала до смерти... ей не хочется делать ни капли. Люмин просто желает обыкновенного женского счастья. Не нужны ни проклятые поручения, ни мора, ни семь архонтов — она хочет домой, она хочет любви и заботы. Но существуют принципы. Люмин плевала на правила, но совесть — нет. Есть ли выход из ситуации? Есть ли спасение от бесконечных чувств к Сказителю? Может ли она хоть раз сделать что-то, за что ей не будет стыдно? Возможно ли раз не испытывать горечь к самой себе? Люмин мечтает сказать, поговорить, но Скарамучча не даёт: целует безбожно. Конечно, она такая прекрасная девочка, которая забивает свою прелестную голову такими глупостями. Но это — его девочка.       И ради неё он и правда откажется от своих взглядов. И ради неё он предаст Царицу. И ради неё он однажды свяжется с Доктором, чтобы получить силу бога.       Однако это только в будущем, когда они сойдутся в поединке.       В настоящем ночь продолжается.       — Пойдём лучше в спальню, — Скарамучча лукаво улыбается ей прямо в губы и берёт её на руки, ведь сама на ногах Люмин не сможет толком стоять.       Она не знает: улыбаться в ответ от искренности момента или рыдать от того, насколько больно в этом пожаре, который никак нельзя потушить. Люмин никогда не любила так. Тёплая семейная любовь к Итэру не похожа на эту чёрную смесь греха и безумия. И для неё это была любовь, у которой есть зубы. Вовсе не короткие, а острые, длинные, звериные... тронь их — и кровь течёт.       А выхода и нет никакого. Слишком поздно выбираться из горящего леса. Либо гореть вместе, либо сразу обратиться в прах.       Третьего и не дано.