altiore perfectum

Внушительных размеров вывеска с тускло-зелёной надписью «15» грустно мигает в слабом свете фонарей. — Чуя! До слуха доносится электрический щелчок, перебитый недовольным ворчанием. — Осаму?! Ты что здесь делаешь? Прозрачная дверь позади захлопнулась, пару раз тихо звякнув колокольчиками. Из помещения слышится приглушённая музыка, тусклый жёлтый свет золотом играет на выбившихся из легкого хвоста прядях. На лицо падает тень, но видно, как парень с поднятой бровью рассматривает шатена. Видок у Осаму такой себе, думается Чуе, — синяки под глазами, обычно старательно скрытые под слоем консилера, никак не украшают вечно расслабленное лицо; и без того всегда взъерошенные волосы сейчас вовсе превратились в гнездо, разворошённое наверняка прохладным вечерним ветром. Серые спортивные штаны, мятая, немного растянутая в вороте футболка, кричащая своим принтом о названии какой-то рок-группы, привычное пальто и ботинки, на сочетание с погодой которых одни саркастически спросят, не жарко ли, а другие обрадуются наличию людей, одевающихся под стать температуре. Всё в нём противоречит себе: штаны, вестимо, не переодетые после тренировки, и ещё старые бинты — смытому тону и домашней футболке, поверх которой, наверняка второпях перепутанное с отцовским, надето пальто. Сам Дазай чувствует себя почти эквивалентно внешнему виду. Пройдя почти полгорода быстрым шагом, периодически слабо хватающимся за черту перехода на бег, бёдра предательски ноют, а горло и лёгкие вероломно саднит от обжигающе холодного воздуха. Голова гудела, точно внутри в колокола били, но перед глазами всё ещё стоял пейзаж розово-оранжевого закатного неба над водной гладью реки под мостом, отвлекая от хора китов в животе — сегодня он забыл позавтракать, не говоря уже о дальнейших приёмах пищи. Только Дазай набирает воздуха в лёгкие, собираясь ответить, как в него что-то прилетает; он чудом успевает выставить руки и поймать. Ладони обдаёт холодом, и он узнаёт в зеленоватой жестяной банке обычную «Гориллу». Поднимает голову, вопросительно выгибая бровь, но замечает, как Рыжий уже расслабленно шагает в противоположную от своего дома сторону. Осаму без слов понимает: их место. Слегка пнув попавшийся под ногу камень, Накахара лишь искоса глянул, не отстал ли неожиданный спутник, и зажал свою банку подмышкой, засовывая руки в карманы. Он честно планировал после магазина отправиться домой: энергетики — для длинной ночи подготовки к экзаменам, а свежим воздухом он уже подышал. Однако теперь он усомнился в своих сомнениях, пожалел Осаму — и вот они подходят к повороту на светофоре. Успеется. Свернув за угол, приходится идти друг за другом по тонкой тропинке между ямами с размокшей грязью и сырой травой. Периодически в зелени, в основном — вблизи заборов, пестрят белые и розоватые пятнышки-маргаритки, и неожиданно даже для самого себя у Дазая в голове мелькает мысль, что Накахаре, так старательно их обходящему, они могут нравиться. На мгновение присев на корточки, он срывает один особенно пушистый цветок, а встав, недолго рассматривает, после чего со смешком заправляет с волосами за ухо. Тишина сопровождает их на протяжении нескольких заборов, но в потёмках видно не много, оттого и новая лужа, встречающая не только грязной водой с бензиновыми разводами, но и мокрой землёй, прошлогодними сухими, но уже размякшими листьями и полумёртвыми недлинными травинками с близлежащего недавно покошенного дворика ядовито гогочет над Дазаем, с невнимательности попавшим в это последождевое месиво правым ботинком. Лишь недовольное бурчание и потряхивание ногой послужили ей ответом, после чего единогласно было принято решение выйти на асфальт. Тем не менее, проезжая часть дороги чистотой тоже не блещет, но в лужах хотя бы способно что-то отражаться. Лёгкий, но холодный ветер переменчивой весенней погоды забирается под одежду и оглаживает своими ледяными пальцами рёбра, от чего хочется съёжиться, но сладкий аромат цветущей яблони, что он несёт, так и хочется вдыхать, пока лёгкие не откажутся функционировать от морозного воздуха, опаляющего раздражённую слизистую. За спиной еле слышатся тихие шаги и неожиданный треск жести: Осаму открыл свою банку, делая несколько звучных глотков, и, слегка повернувшись на звук, Накахара замечает яркое, одно из немногих в такое позднее время, окно. Мягкий свет тепло льётся из него, заставляя бордовую сирень, обрамляющую его, покрываться золотистой пеленой. «На обратном пути, может, сфотографирую», — думается ему. Недалеко виднеется нужный поворот. Возле железной дороги свернуть вдоль неё налево, напротив профнастильного забора примерно шестьдесят шагов и между деревьями немного, сократив крюком, — и они пришли. Постройка встречает их знакомым мраком: прохладный ветер гуляет между комнатами, завывающе изучая полуразрушенные стены — кажется, он плачет, вспоминая былую красоту белых плит и красного кирпича; под мягкой подошвой кед ощущается хруст обломавшихся ветвей, а над головой хитро улыбается яркий полумесяц, коварно скрываясь с ледяными звёздами за пеленой грозовых туч. На глаза попадается вымокшая в смеси грязи и дождевой воды ранее красного цвета коробочка. «Нашёлся», — думает Накахара, искоса глядя на спичечный коробок, выпавший из кармана во время прошлого визита. Еле слышно хмыкнув, лениво оборачиваясь и вглядываясь предположительно в Осаму — попробуй его с деревом в потёмках не спутать, — хлопает рукой по краю бомбера. На секунду морщится мыслям, зажимает жестяную банку подмышкой крепче и уже обе ладони запихивает в карманы, копошась — неужели забыл? Приняв поражение в поединке со злодейкой-судьбой, бросает это дело, лишь недовольно бубня: — Тц, мракобесие. Без интереса пиная островатые камни носом ботинка, Осаму не мог не расплыться в коварной полуулыбке, что намеренно не скрылась от внимания Рыжего: карман отцовского пальто покоил в себе уже зажатую в ладони зажигалку. Забравшись под невысокими деревьями в дверной проём, Накахаре невольно вспоминается, как они заходили туда впервые: ещё не отодвинутые ветви маленьких берёз издевательски лезли некоторым в лицо, и Дазай, будучи гением приюта комедиантов, находчиво заметил, что Чуе наверняка под этими палками и нагибаться не нужно; рыжий тогда лишь издал укоризненное «ха-ха», ради приличия глянув на ранее незамеченные ветки над головой. Войдя, приходится пройти немного вперёд, далее поднимаясь по лестнице. Четвёртую на третьем марше пропустить: она шатается, и они знают, что ничем не прикреплена — проверяли. С улицы начинает слышаться отдалённый стук колёс по рельсам, заглушая мелодичное пение соловьёв на деревьях вокруг и создавая ещё более мрачную атмосферу. Второй этаж постройки встречает неизменным своеобразием многочисленных деревьев по краю пустой комнаты и свободной от крыши и стены левой её части. Пройдя к противоположной лестничному пролёту стороне, Накахара садится в излюбленное место в углу между частью целого и остатком фасада. Облокачивается спиной о кирпичи, открывает свою банку и расслабленно закрывает глаза, делая первые глотки; слушает недолгое копошение в другом конце комнаты, далее — тихие шаги, перебиваемые стуком колёс о рельсы, но не может не почувствовать, как рядом рухнул Осаму, скинув с края этажа несколько обломков. Приоткрыв один глаз, замечает, что шатен по своему обычаю свесил ноги наружу и вглядывается в железную дорогу за деревьями. — Ты в цветочные феи подался? — со смешком комментирует Чуя. Дазай поначалу непонятливо хмурится, но, вспомнив про чудо местной флоры, достаёт цветок из-за уха и, немного покрутив, с лёгкой улыбкой протягивает Накахаре. Тот насмешливо фыркает, даже для вида закатывает глаза, но легко выхватывает растение из чужой руки, попутно рассматривая. — Знаешь, я бы хотел как-нибудь съездить в другой город с кем-то без ведома родителей. Сесть в шесть утра на первую электричку, часа два шататься в поезде и выйти из вагона на рассвете, чтобы погулять в новом месте с важным человеком. Как тебе эта идея, — «Одасаку», — хочется сказать Дазаю, но он вовремя осекается, — Чуя? А Чуя лишь прячет грустную усмешку в новом глотке, отводя взгляд. Он понимает, что даже представить трудно, какой ворох мыслей у Осаму в голове, но знает, что ему на мгновение показалось, что сейчас рядом с ним сидит не Накахара, а его друг, его дорогой человек. Чуя знает это где-то в глубинах своей души, потому что с ним Дазай не стал бы делиться своими переживаниями; потому что с ним Дазай другой — он не хочет, чтобы кто-то знал о нём больше, чем ничего в целом, — то самое ничего, которое он позволяет знать кому-то кроме. «Одасаку, — проносится у шатена в голове, — видимо, был пробным — и самым удачным — вариантом общения с кем-то». «Не обманывай себя. Мы ведь оба знаем, что ты хотел сказать это не мне», — в какой-то момент хочет съязвить Чуя, но осекается, прикусив губу. В голове тут же появляется образ матери и её постоянные нотации о том, что молодому человеку стоило бы научиться держать язык за зубами, и он неловко фыркает на свои мысли. «Пожалуй, мой дорогой друг, ты прав», — хотелось бы ответить Дазаю, будь тут Ода, потому что с ним Осаму согласен почти во всём и всегда, но сейчас справа от него именно Чуя сидит и молчит о своём, наверняка, — думается шатену, — размышляя о том, что он как обычно сначала витает в облаках, а потом пытается собрать свои мысли в единое целое, которое вообще не вяжется с темой разговора, потому что иногда собеседника вообще-то следует слушать; но Накахара на самом-то деле к этому уже давным-давно привык, и думает лишь о том, как бы ответить на ту часть души Осаму, о которой ему, наверное, не должно было быть известно. — Это приглашение? — выдаёт второе, что пришло ему в голову. Этот вариант, если подумать, ему тоже не очень нравится, но он безусловно лучше первого. — Как знать, — оба знают, что тому не бывать. Оба предпочитают отмалчиваться. Завершающий череду цистерн вагон проносится с тяжёлым выдохом гула колёс, стучащих по рельсам, и наступает долгожданная тишина, сопровождающаяся задыхающимся шипением последней капли напитка на языке. Слегка дёрнув рукой, приходится смириться с предательством жестянки, и она опускается и ставится подле колена. Чуя видит, как Осаму слегка водит своей банкой по кругу; внутри непривычно плёскается жидкость. Лёгкий порыв всё так же печально плачущего ветра беспрепятственно гуляет сквозняком между обрушившимися стенами, обдаёт лицо и ерошит и без того неаккуратно уложенные тёмные волосы, но свежий воздух не может не вызвать рассеянную улыбку на тонких губах. Прикрыв глаза, Осаму расслабляется, отдаваясь холодному воздуху. Во всхлипах дуновений слышится редкий стук мелких капель о потрескавшуюся кладку стен и кривоватую, в некоторых местах осыпавшуюся бетонную пластину потолка, тихие шорохи слабых листьев на деревьях и сонный стрёкот каких-то ночных насекомых; во всхлипах дуновений чувствуется запах влажной земли и свежей травы, еле пробивающейся сквозь твердую почву, смешанную с грубыми осколками бетона. В сонной тишине заросшего двора, расслабленно приоткрыв один глаз, получается узреть хитрые насмешки полумесяца, а боязливые листики на хрупких ветвях то и дело бегают по синусоидальной, периодически прячась в тенях друг друга от коварного ночного света, выглядывающего из-за уходящих туч. Более сильное дуновение идиллию и нарушает, с негромким шумом роняя пустую банку у лежащего на горке из кусочков кирпича колена. От неожиданности поджав ногу под себя, Чуя поднимает жестянку, безжалостно сминая в руке, и вглядывается в широкую колонну недалеко от центра комнаты. Видит на бетоне неизменный круг, около шести лет назад начерченный кусочком угля. В некоторых местах след стёрся, но в целом рисунок можно разобрать. Невольно вспоминаются первые походы в это место; то, как они несколько дней подряд по вечерам искали, чтобы позже отметить, на колонне место, попав в которое, банка отскочит и упадёт прямо в дыру в полу. Тёплой ностальгией накатывают воспоминания о временах, когда они могли днями напролёт находиться в компании друг друга; о временах, когда не было времени молчать. А сейчас тишина съедает. Съедают и мысли внутри, и ощущение огромной пропасти, но съедают ровно до тех пор, пока не провалится ком подавленности в горле. Не раз оба задумывались: для чего они встречаются из раза в раз и молчат каждый о своём? Почему раньше они знали друг о друге всё, а сейчас и не знают, что рассказать? Почему появилась эта невидимая стена, за которой они не слышат друг друга? Ответ на всё один — изменения. То, что видит Дазай и чего пытается не замечать Чуя. Разница. Отличия. Как того пожелаете. Чуя не готов к понятию того времени, что прошло, оттого и пытается закрыть глаза. Дазай видит и ощущает это самое время, но просто пока не готов принять. Слишком много всего они пережили, слишком много всего прошло, и оно изменило их самих, поменяло их отношение ко всему, но они оба очень стараются вписаться, влезть в те самые формы самих себя из прошлого, чтобы не упустить ту последнюю нить общего, связывающего их. Усмехнувшись мыслям, Чуя переводит взгляд на смятую в руке жестянку. Слегка подкинув пару раз, замахивается и с силой кидает в колонну, попадая ровно в центр у́гольного рисунка. «Страйк», — сквозь смех выдавил из себя Осаму, когда Чуя впервые попал, случайно задев несколько уже лежащих на полу банок. Позже им пришлось спускаться за ними, — кидать уже было нечего. Сейчас Дазай удовлетворённо хмыкнул, краем глаза наблюдая за прямым попаданием в дыру в полу. Обречённо выдохнув, Чуя откинулся назад и облокотился о стену. Отчего-то именно сейчас не лезут в голову нужные мысли. Именно сейчас почему-то хочется наговориться напоследок, но вместе с тем словно изнутри бьётся желание просто бросить эту затею как она есть и более не отнимать времени друг друга. Они оба знают, что одного из них очень скоро здесь не будет, обоим от этого как-то тоскливо, но оба понимают, что сейчас в целом ничего не изменится — уже нечему меняться. Возможно, подобные встречи просто вошли в привычку, стали частью обыденности, насколько редко они бы не происходили, но умом каждый понимает, что значение их давно упало, а душой всё ещё пребывают в счастливых днях своих, когда Чуя не задумывался о состоянии и душевных метаниях других, а Дазай не пытался понять, задумываться о значении всего, что попадает в поле зрения. Сейчас обоим тревожно и страшно от того, что их ждёт без понятия существования друг друга рядом. Молчаливое спокойствие прерывается, когда шатен резко встаёт, заставляя Чую вздрогнуть от неожиданности. Осаму поднимает взгляд и смотрит куда-то под потолок, но понимание приходит почти сразу; всего мгновение — и парень уже возле стены тянется вверх. Немного шарит рукой по холодным кирпичам, и, нащупав плотный картон, опускает, попутно рассматривая красно-белую коробочку, и лишь про себя задается вопросом, как Накахара дотуда дотягивается. Тихо хмыкнув, так же быстро возвращается на свое место, и только тогда оглядывает содержимое — одинокая сигарета смотрит на него, скатываясь по стенке упаковки. Кажется, она ядовито смеётся над Дазаем, в то время как Чуя лишь со слабым интересом косится на него. Он знает о том, что упаковка почти полностью пуста, ведь самостоятельно во время своего последнего визита в это место выкурил добрую четверть — тогда ссора с матерью его здорово разозлила. В целом Накахара не против отдать последнюю сигарету Осаму, — он не против хоть целую пачку откуда-то достать, если ему так будет легче, — но сейчас он не готов это признать даже для самого себя, в конце концов, Дазай его невероятно раздражает, хотя и сумел стать зоной комфорта Накахары. Но стоило услышать со стороны парня разочарованный вздох и непродолжительное копошение, Чуя резко поворачивается в его сторону. Сначала взгляд падает на прикрытые вселенской печалью глаза, а потом на отложенную за спину всю ту же почти пустую упаковку. Несколько секунд неподвижно сидит, ожидая дальнейших действий шатена, коих не следует даже спустя минуту. Раздражённо выдохнув, Накахара рывком хватает пачку и, недовольно что-то бубня себе под нос, достает сигарету, зажав между пальцами и невесомо обхватив губами, ожидая хоть какой-то реакции, коей в конечном счёте не следует, отчего приходится обратить на себя внимание другим способом. — Прикури, — приказным тоном. В целом Осаму не потерпел бы такого и сделал бы что-то в точности, да наоборот, но сейчас сил пререкаться нет, поэтому он лишь тянет руку в карман, выуживая многострадально потёртую зажигалку грязно-зелёного цвета. Щёлкнув колёсиком, мгновение рассматривает слабый огонек, колышущийся на ветру, после чего нарочито медленно подносит к юноше. Тот лишь подаётся чуть вперёд, пару раз легко вдыхая, раскуривая, после чего полноценно затягивается. Выпускает клубы дыма. Легко поднятые дуновениями гуляющего ветра, они уносятся прочь, лишь изредка своими гадкими серыми пальцами оглаживают слегка трепещущие рыжие ресницы и оставляют мерзкие поцелуи на веснушчатых щеках. И от его объятого сигаретной дымкой вида становится как-то не по себе; он, эдакий солнечный мальчик, куда сильнее вписывается в какой-нибудь тёплый летний день на зелёной, пестрящей полевыми цветами лесной опушке, окутанной пригревающими золотыми лучами небесного светила. Но тем не менее сейчас он сидит здесь, на окраине города в каком-то здании, превратившемся в руины, и вдыхает табачный дым, неожиданным движением руки приводя Осаму в чувства. Он, быть может, и застыл, очарованный мягкими движениями рыжего, но, когда чужая ладонь оказывается напротив лица, у него получается слегка отшатнуться, однако, заметив меж протянутых пальцев тонкую сигарету, лишь подаётся немного вперёд, обхватывая её губами. Одной рукой прикрывает слабые искры от ветра, пока другой тянется ко рту, обхватывая чужую ладонь и не позволяя вырваться из хватки. Вдох — и на языке ощущается приятная горечь, горло обжигает, а разум словно очищается, позволяя концентрироваться на приопущенной в сторону рыжей голове, слегка нахмуренных бровях, скрытых за отросшей чёлкой, и тепле чужих пальцев на устах. Выдох — веки опускаются, а пепел, моментально сдуваемый, стряхивается куда-то вниз. Ещё пара длинных затяжек — и Накахара, явно раздражённый отнятой свободой, одёргивает руку вместе с остатком сигареты, делает последнюю затяжку и тушит окурок о стену слева от себя, после чего роняет его в ямку между кирпичами. — Таким, как ты, курение здоровью вредит только вероятностью получения подзатыльника от мамы? — насмешливо упрекает Осаму, расслабленно глядя полуприкрытыми глазами на пустую упаковку. Он бы не сказал, что стало действительно легче. Лишь дело привычки твердить себе, что теперь тараканы отступят. Накахара насмешливым видит лишь тон. Глаза его таят бесконечную печаль, которая прячется за пушистыми ресницами, в наполовину скрытой ве́ками радужке. Тоска трясётся в страхе обнаружения на дне его зрачков и иногда сбега́ет под глаза, в тщательно маскирующиеся синяки. А Осаму сейчас не видит в глазах Чуи ничего, кроме всяких тревог и себя. Он не хочет ничего видеть. Ему надоело знать о людях больше, чем они пытаются позволять: глаза — зеркало души. Не хочешь видеть душу — не смотри в глаза. Дазай понял для себя это уже давно, оттого его извечно скучающий взгляд, скрывающийся за счастливой половиной лица, прячется за приопущеными веками; в чём-то, не имеющем значения. И дежурная улыбка — та самая счастливая половина — для него уже ничего не значит. Ему осточертело внушать себе счастье, но оно, кажется, вошло в привычку. Быть может, однажды он слишком сильно улыбнулся, какой-нибудь нерв защемило, и ему теперь даже не приходится вспоминать о внешней доброжелательности — его лицо всё помнит и без его помощи. — Если я курю дома на балконе, — Чуя игнорирует — откладывает на потом — вопрос, — то никогда не выбрасываю окурки вниз, — Осаму поднимает заинтересованный взгляд. — Боюсь, что окурок занесет ветром в какое-нибудь окно, вспыхнет пожар, взорвутся газовые баллоны, умрут люди, начнется следствие и выяснится, что это я виноват. Меня покажут по телевизору, и мама узнает, что я курю. Сомневаюсь, что я отделаюсь простым подзатыльником. Осаму удивлённо поднимает бровь, улавливая нотки иронии, потому с издёвкой уточняет: — Ты сам это придумал? — Вычитал в сборнике анекдотов. Осаму нередко задумывается о своём будущем, о круге общения себя из более поздних времён, и каждый раз приходит к тому, что ему до безумия хочется жить одному. Приходишь себе во сколько душа пожелает, куришь где заблагорассудится, устраивай бардак, да хоть бордель созывай, а ночами без зазрения совести насилуй соседей музыкой из колонок или готовь ужин в четыре утра. И тем не менее, он понимает, что больше полугода без никого не переживёт. «Хотя, может, от этого и хочется», — со смехом в завершение всегда думается ему. Дазая действительно удивляет то, что мало кто действительно задумывается о смерти как таковой и о том, что существует выбор между ею и бессмысленной жизнью. Поражает, что многие люди кроме как в особенные моменты великого отчаянья своего не задумываются в серьёз о том, для чего вообще они живут, для чего продолжают мучить себя и ближних своих существованием, не несущим никакого смысла. И хотя сейчас Дазай пришел к очередному заключению о том, что даже утрата собственной жизни не понесёт в себе никакого значения, ведь, пытаясь прервать свои метания в ненависти к себе, человек даже не в силах будет узреть плода своих трудов — того, что изменится после их кончины, он не перестаёт об этом думать изо дня в день. Никто не успеет ощутить всего наслаждения от освобождения от существования своего. Но от того не становится ли смерть наиболее бессмысленной частью жизни из всех? Тем более, что наибольший спектр эмоций она приносит именно тем, кто окружал более не живого. И тем не менее бессмысленность её не заставляет Осаму перестать мечтать о ней. Чую на самом деле удивляет то, что кто-то действительно задумывается даже о самой мысли променять жизнь на смерть на полном серьёзе. Не раз он наблюдал шутки или размышления на её тему, но ни разу не находил её более привлекательной, чем даже само понятие жизни. Смерть всегда казалась чем-то неизведанным, пугающим в некоторой мере, но в первую очередь нежеланным. Нежеланным как для себя, так и для других. Но так же Чуя, как бы тому не удивлялся, знает о подобных подводных камнях Осаму. Знает, что тот любит подумать о чём-то таком и порыться в грязном белье этого несовершенного на их взгляд мира. Накахара знает этот задумчивый взгляд Дазая в даль, слегка приподнятый подбородок и глубокие мысли, в коих он сейчас пребывает. Нередко вырвать из них получается не сразу, потому, когда Осаму реагирует на первый оклик, парень слегка тушуется, но попытку в разговор не упускает: — У тебя всё в порядке? — Чуя знает, что нет. Дазай забывает подумать, действительно ли он хочет ответить именно так. — Сейчас я сижу на полуразваленном полу какой-то заброшки, размышляю о тяжести бытия, пью энергетик со вкусом пятого класса и иногда слышу стук колёс поезда в сотне метрах от себя, — Дазай не упоминает, что ещё и с волнующим человеком, ведь Чуя — безусловно и точно — его волнует. — Ты думаешь, что это не один из любимых моментов в моей жизни? «Могу только посочувствовать твоей жизни, если тебе нравится такое», — хочется сатирически усмехнуться Чуе, но он слишком невовремя понимает, что для него этот день примерно с десятой большой отметки на часах по вечернему времени станет одним из важнейших, поэтому он возвращается к изначальной сути вопроса, глядя, как на противоположной стене иронично кричит надпись на белой плитке: «счастливые люди не курят». — Мы ведь оба понимаем, что я не об этом. Просто так в домашней одежде с пальто наверх ты бы не пошёл в обычный магазин на другом конце города. — Просто в моем не оказалось того, что я хотел, — Чуя понимает, что когда-нибудь сломает ему лицо. Чертов умник. Накахара не раз задумывался — Осаму был чудным с самого начала или его что-то таким сделало? В далёком детстве значения он подобным личностям не придавал и интереса не проявлял, в средних классах и вовсе в ужасе хмуря тонкие брови отшатывался от фриковатых вроде Дазая, а потом, в определенный момент, когда его переклинило, — бам! — и Осаму уже недопонятый гений, выбивающийся из привычной толпы своим певучим голосом, бинтами на шее и запястьях и невероятными идеями, о которых он без умолку разглагольствует тут и там. Выбивающийся из толпы ничего не понимающих подростков, лишь для приличия хихикающих над шутками для людей с айкью за триста. Но не лучше ли игнорировать глупых, чем бояться гениев? Чуя тогда, твердо решив, что ему однозначно нужно понять, в чём же всё-таки шутка о йоде, который меньше трёх уранов, тоже так подумал. Сейчас он лишь надеется, что не сошёл с верного пути. А Дазаю и греет, и рвёт одновременно от жалости к себе душу, что у него спрашивают, всё ли у него в порядке. Ясно как белый день, что прямо он не ответит, отказываясь принимать руку помощи, протянутую в его персональное болото. «Ты умный, ты справишься». Ага, как же. Справится, ведь он умный, сильный, красивый, хороший и-всякое-такое мальчик. Блевать тянет от собственной беспомощности, но он сможет. Он понимает, что это не в его силах, но просить о помощи напрямую — уж увольте, не буду и всё тут. Ему совершенно точно хватает того, что он сам знает, насколько бессилен почти во всём, к чему знать другим? Хорошая учёба? Чудеса дрессуры любимого папочки, полный контроль в детстве и страх испортить отношения. Вежливость и толерантность? Нежелание быть отбросом общества с никому не нужным мнением, ведь таких ещё миллиарды. Но ведь люди тянутся к расположенным на хорошую беседу. Быть может, кто-то сказал бы, что Осаму идеален во всём, ведь видимых недостатков нет, но этому кому-нибудь станет не по себе, если Дазаю вдруг взбредёт в голову открыться ему. На это открытие захочется только вскрыться — бессвязные в большинстве своём мысли перебивают одна другую постоянно, заставляя забывать прежнюю идею и хвататься за голову от боли, которую доставляют мыслительные процессы. Но этого не видно, поэтому всё хорошо. Иногда Осаму хочется заявить о себе, напомнить о своём существовании, мол — вот он я! Я вполне мог бы помочь вам решить ваши проблемы, я готов выслушать! — но тут же совесть, давно обретшая голос Оды, с тоном вселенского разочарования шепчет, заговорщицки перебирая буквы: «себе помоги, дурень!» — и тогда юноше остаётся лишь истошно кричать у себя в голове от безысходности, снаружи лишь расплываясь в кривой улыбке, незаметно кусая щеки в мясо, ведь Осаму — да! — безусловно и точно отличный слушатель, однако проблема его скрывается именно в том, что это единственное, в чём он действительно хорош. Эдакий идеальный мальчик, неполноценный в своём роде, но ему стыдно за это, поэтому он надеется хотя бы на малейшую толику понимания, от которого в конечном итоге станет только хуже. Но это ведь потом? Сейчас внимание Чуи привлекает внезапное копошение. Отклонившись корпусом назад, Дазай хрустит позвонками, с расслабленно-довольной полуулыбкой потягиваясь руками вверх. Увлечённо крутится из стороны в сторону, разминая затёкшую от долгого сидения в одном положении спину, после чего слабо опирается руками на засыпанный пол, рассеянно оглядываясь из-под полуприкрытых век. Глубоко вдыхает носом, выдыхает с еле слышным «ха-а-а», и Накахара уверен, собирается в своей обычной, уже привычной манере подняться, опираясь на щёлкающие колени, и протянуть ему руку, чтобы тот поднялся. Словно какой-то датчик на одиннадцать часов вечера стоит, это не требует проверки. Дазай никогда не говорит, что всегда садится именно на это место лишь потому, что, если взглянуть на небо, высоко задрав голову, можно понять, что это лучшая точка обзора на звезды над дырой вместо крыши. Не говорит, что, быстро найдя ковш Большой Медведицы и Полярную звезду, благодаря некоторым подсчётам узнает примерное время. Не говорит, что уже пора идти, а лишь молча подаёт руку, зная, что примерно через десять минут Чуе беспокойно будет звонить мама. В это время они уже разойдутся по разным сторонам в направлении дома, и ему не придется наблюдать за рыжим, нервно пытающимся проигнорировать звонок, ведь «я не люблю, когда кто-то слышит мои разговоры, не касающиеся их». Но Дазай не рассказывает, что в этот раз собирается повременить с подъёмом, а всего лишь наклоняется корпусом вправо, оказываясь наравне с Чуей, и, не разрывая только установленного зрительного контакта, невесомо прижимается своими губами к его. Слегка щурится, привыкнув не показывать внешне внутренних бурь, но сердце словно вот-вот вырвется из клетки рёбер, душа уже сычует где-то в районе пят, а кожа хочет расплавиться от быстрого, но от того не менее горячего выдоха на своих губах. В раскрытых чуть шире, чем обычно, голубых глазах на миг можно узреть шторм, но он тут же сменяется смятением. На, кажется, раскалённой от соприкосновения коже ожидаемо ощущается спасительно-прохладный привкус мятного леденца. «Дурак!» — воскликнул бы Накахара лет десять назад, убегая к матери в тёплые объятия. «Чё?» — опешил бы пять лет назад, позже ломая голову: почему это произошло? А сейчас он не думает ни о чём. Тепло чужих губ заставляет концентрироваться на их шероховатости из-за сухой кожи, а сладковатый привкус, перебиваемый горечью табака, напоминает о первой разделённой банке такого же энергетика около шести лет назад. С быстрым выдохом выходит и пустота из головы, оставляя место воспоминанию, как ещё на первой их линейке мальчишка с вьющимися каштановыми волосами дёргал отца за рукав, озадаченно лепеча: «Он мне понравился, почему я не могу забрать его с собой?» Где-то внутри он утверждает себе, что оно не имеет никакого отношения к настоящему, и тогда решается просто делать то, что хочется, наплевав на принципы, но — только Чуя немного подаётся вперёд, смирившись с участью завлечённого, — Осаму отстраняется со своим извечным небесхитростным подобием улыбки. Задерживается на мгновение — на самом деле дольше, чем прижимался своими губами к его, но тогда казалось, что поцелуй длился вечность — и отстраняется окончательно. Нерасторопно поднимается под сопровождением хруста коленей и слегла наклоняется, глядя на Чую. Тот смотрит на него с что-ты-сделал выражением с минуту, но, в конце концов, приняв, что понять, для чего это было сделано, ему, похоже, не дано, хватается за протянутую руку и поднимается, после чего они под шелест листьев направляются к выходу. Дазай знает, что делать этого ему было не нужно; он предполагает, что может нравиться Накахаре, и это является одним из худших вариантов, ведь сам он любит Чую просто как близкого человека, почти как родственника и никак более. В целом Осаму мизантроп, но тогда Чуя абсолютно точно не человек, потому что нравится Дазаю, и для него самого это уже как аксиома, безусловный и неоспоримый факт, а нравится ему Накахара как-то странно, необычно, по-своему. Дазаю не нравятся иррациональные люди, забывающие даже о самом факте существования логики, но ему нравится Накахара, который порой, кажется, её специально игнорирует. Его пугает злость, порой бурлящая вместо крови в некоторых людях, но ему нравится, когда Чуя раздражён, ведь раздражён он чаще всего именно из-за непосредственно самого Осаму. Дазай не любит оранжевый цвет, но он любит оранжевых крабов — особенно вкусно приготовленных, например, запеченных под каким-нибудь химозным соусом или варёных — и любит оранжевые — рыжие — волосы Чуи, ведь они так красиво блестят в приглушённом злыми облаками свете полумесяца. Ему нравится, как Накахара из раза в раз теряется в незнании и непонимании некоторых действий Дазая, пока тот и не скрывает, что чаще всего специально выводит его на подобные реакции. Он не раз предлагал Осаму убиться, ведь, наверное, только тогда «этот чёрт оставит его в покое», а Дазай лишь хитро улыбался со своим этим бессовестным прищуром глаз и отвечал: «Тогда я буду скидывать с полок вещи, прятать твои тетрадки с домашкой и приходить к тебе во снах». И тем не менее Чуя из раза в раз, как только начинает пахнуть жареным, хватает за грудки или шиворот и тащит куда подальше, ведь, цитируя: «Будь ты там, ты не только сам покалечишься, но и других за собой в могилу утащишь». То ли покалечен уже мозг Дазая, то ли это всё действительно так выглядит — как бы то ни было, интерпретируется оно совершенно иначе, как бы намекая на то, что Накахаре не настолько безразлично то, что с ним происходит. И всё равно собственные мысли — главные враги Осаму, и он не был бы собой, если бы, оставаясь в одиночестве, не продолжал из раза в раз себе твердить, что ему всё кажется. А Чуя просто дорог и важен для него, хоть он и не знает о том коме в душе шатена, который он и сам не может разобрать, но сейчас Дазаю плевать, что переменится в голове Рыжего, и ему не будет совестно, если Накахаре больше не захочется его видеть — его очень скоро здесь не будет. Эгоисты, быть может, и ужасны, но Осаму рад, что из всех ужасных людей он именно эгоист. И, быть может, пока они расслабленно шагают в противоположные друг от друга стороны, решительно разбрызгивая на своём пути грязь и слякоть мягкими подошвами обуви, сырой воздух, ярко пахнущий сиренью и сладкими цветами яблони, пытается поймать в свои холодные объятия, ощупав каждую косточку и слегка надавив, а трясущийся в мерцании месяц боязливо ищет грозовые тучи, каждый снова думает о своём. Быть может, они ещё увидятся через пару-тройку лет на улице какого-нибудь города, а может, эта встреча их была последней. Никто не узнает точно, никто не будет уверен, но они будут безусловно и совершенно точно убеждены, что всё в этой бесполезной жизни, всё в этом мире — совершенно, но только в целом, ведь иначе они не упустили бы этот шанс и действительно услышали молчание друг друга, что более красноречиво, чем сотни тысяч слов.