Гиперопека по-доминантному

      Утро начинается для него поздно. С немного больных глаз и спины, с совершенно пустой головы. Он оглядывается, пытаясь осознать, где конкретно находится, хотя помнит всё прекрасно. Просто в очередной раз не верит. В комнате осталось человек двадцать. Остальные куда-то пропали. Не спят только трое, они молча сидят в телефоне.       Антон осторожно поднимается, стараясь никого не разбудить, тихо спрашивает у неспящих про время и с удивлением находит, что уже десять.       — Самое время завтракать, — говорит Рома — этот парень вчера довольно много активничал, часто спрашивал и первым предложил поиграть в футбол. Правда, на приставке, но всё равно в футбол. Игра тогда ещё затянула надолго, их другие устали переманивать к себе.       — А уроки?       — Ну не на голодный же желудок! — возмущается Рома, поправляет свои тёмные волосы и широко улыбается. — Сегодня обещали лазанью, прикинь. Хочу лазанью. Только после этого я буду способен нормально функционировать, а пока что я труп и всякие дроби с русскими классиками в меня не запихаешь!       — Потише, тут люди спят, — говорит ему девушка с двумя хвостиками — один блонд, другой сиреневый. Она самозабвенно сидела до своих слов в телефоне.       — Иншульдигун, как говорится.       — Твой немецкий отвратителен.       — Я пытался, — театрально вздыхает Рома и идёт в сторону двери. По пути он шутливо ударяет Антона в плечо и кивком зовёт за собой.       Они идут по пустому коридору, отчего Рома ещё горячее продолжает вчерашние расспросы.       — Ты мне так и не ответил, ты чего фанат?       — В каком смысле? Что люблю смотреть?       — Всё настолько плохо? — удручается тот. — Я про твои фетиши. Мне вот в кайф подвесы и лежать на коленях доминанта. Связанным. Охуенное чувство.       — Ты про это? — смущается Антон. — Я не… я не думал об этом.       — Правда? — изумляется Рома. — Совсем-совсем? А тебе вообще кто больше нравится: доминант или домина? Или тебе в целом нет разницы? Меня вот восхищают домины, я с открытым ртом нашу руссичку слушаю, но от доминантов меня тоже прёт.       — Я не… не…       — Не задумывался об этом? — Рома спрашивает уже по-другому, со смешением лёгкой насмешки, изумления и удручения, будто собрал все свои эмоции в один коктейль. — Паша говорил, что ты поздний, но я не думал, что у поздних так всё запущено.       — В смысле поздний?       — Поздно браслет получил.       Антон хмурится, но весьма скоро понимает этот ход и практически бессознательно, желая как-то задеть этим собеседника, говорит:       — Я не поздний, просто сюда не хотел.       — Почему? — от удивления Рома останавливается. Начинает пялиться на Антона и взглядом требовать ответа. В нём столько непонимания изображается, оно его переливает, пересиливает, душит и выказывается на каждой черте его лица, в движениях, в позе, даже будто бы одежда начинает переливаться вопросами: «как так получилось? Из-за чего? Почему? Ты не шутишь?».       — Ну… в тебе не было… не знаю, что ты не хотел здесь оказаться? — уже более осторожно спрашивает Антон.       — Нет, конечно. Зачем мне так думать? Блин, я слышал, что Вася, — Василиса в смысле, — не хотела сюда ехать, но думал, что это в шутку. Типа, реально есть сабы, которые не хотят доминанта, а хотят жить, ну, там? О чём вы только думаете? Мне говорили, что у неё родители люди, у тебя тоже?       — Да. А у тебя?       — Нет, фу, боже. У меня отец саб, а мама домина, — отвечает он с гордостью в голосе. — Они классные. Меня они часто навещают, комиксы прикольные покупают, а мама ещё пирожочки всякие каждый раз привозит. Прошлым летом я у них целый месяц жил, мне Паша это согласовал. Это было прикольно, но вернуться всё же хотелось. Родители они всё же родители. Заботятся по-другому, даже если доминант, всё равно есть в них именно родительская черта. Туда не ходи, это не делай, лучше это, а не то. Надоедает. И с другими доминантами совсем не дают общаться! А здесь можно. Так что здесь круче.       — Они тебя из дома что ли не выпускали?       — Ну, мы с ними ходили гулять.       — А ты один?       — Один? Зачем мне одному гулять? Я хочу поскорее найти себе такого доминанта, чтобы совсем кайф словить. Знаешь, сабспейс. К нам, конечно, приходят разные домики на открытки, но в них ещё так много неуверенности. Или они пытаются из себя кого-то строить, и у них ну так смешно получается. Такие все напыщенные, расфуфыренные. Ненастоящие и потешные. Хотя кто-то искренне старается. Ему и отдаваться хочется больше. У нас тут полпансиона по Арсу балдеет. И по Мише, и по Марине, и по Алисе, по всем, кто с домиками к нам приходит и смотрит за ними.       — Почему до́миками?       — Потому что ещё неполноценные до́мы, конечно. Ты поймёшь, как их увидишь. Но с ними тоже классно. Ты правда никогда не представлял себя с до́мом или доми́ной?       — Я… ну представлял.       — Вот! Теперь вижу, что ты тоже саб. И что? И как? Кого? Чего ты такой скрытный?       — Я просто… Это ведь личное.       — А, у тебя, типа, фетиш, что это что-то такое сокровенное, которым прикольнее ни с кем не делиться, да? Почему-то так все поздние думают. Не понимаю, почему так, но постоянно это замечаю за ними.        Антон думает, что если остальные поздние такие же поздние, как и он сам, то он прекрасно их понимает. Он ничего не отвечает на это, они как раз подходят к столовой и появляется железный повод не отвечать и дальше. Рот затыкается едой, все ответы становятся кивками-маханиями головой в стороны. Рома продолжает болтать, но больше не спрашивает, только увлечённо рассказывает о своих фетишах.       — Я бы хотел потуже. Марина даже дозволяет домикам так делать, а вот Арс, например, запрещает любое усиление. Скучный он. Но я бы хотел, чтобы он меня отдоминировал. А вот постоянным я бы Марину себе выбрал. Думаю, надавить на Пашу или нет.       — Надавить?       — Ну, типа, что хочу её своим постоянным. У неё, насколько я знаю, нет своего саба, так что через Пашу можно попробовать к ней затесаться. Мы так Алису с Варей свели, она так плыла от неё, мы к Паше пришли и сказали: можно что-нибудь устроить, сессию им? Он с ней поговорил, и теперь они вместе. Прикинь, ей ещё восемнадцати нет, а она уже у домины своей живёт. Я тоже так хочу. Поскорее бы праздник Лета. Там столько разных домов будет! Можно и к инструкторам поприставать. Я правда до сих пор не врубаюсь, почему инструкторы. Куратор — ещё ладно, это слово больше подходит. Но какие из них инструкторы? Просто стоят и наблюдают. Надсмотрщики обыкновенные. А ты хочешь на праздник Лета? Я там ещё не был, но мне рассказывали, что там очень классно. Настоящий Рай для сабов!       — А здесь тогда что? — уточняет Антон.       — Здесь? В смысле? Ну мы здесь живём просто. Учимся там. А что здесь Райского?       — Всё?       — Ты будто из Ада пришёл и для тебя теперь любая малость Рай, — со смешком сообщает Рома и мотает головой. — Понимаешь, здесь-то, конечно, хорошо, но так долго это уже всё длится. Пашка как родной, всех учителей наизусть выучил, а хочется чего-то нового, чего-то яркого. Доминанта своего хочу! И сессию с ним нормальную провести. Прям нормальную, а не те, что на открытке. Я с Пашей говорил по этому поводу, он меня попросил немного подождать до праздника Лета. Типа там я могу попробовать найти себе кого-нибудь. Вот и попробую! Вот и найду! И буду засыпать у него на коленках. Или у неё. У неё, наверное. Или всё же у него? А я пока не решил, но когда увижу их, то точно решу.       — Ты так сильно хочешь к доминанту?       — А ты не хочешь? И вообще, не так уж и сильно. Мне в целом нормально по сессиям-урокам, но всё же хочется, хочется чего-то такого вот… полноценного. А у тебя ещё никаких сессий не было?       Антон думает об отце, вспоминает слова Паши и отвечает отрицательно.       — Жесть, — говорит на это Рома. — Я бы столько не выдержал. Меня через месяц воздержания уже колбасить начинает, хочу поскорее очутиться в верёвках рядом с домом. У нас просто одна открытка была с изолентой. Я на ней чуть дроп не словил, меня Паша потом до открыток месяц не допускал, так что про месяц — я серьёзно. Высчитывал! Каждый день.       — Что такое дроп?       — В смысле? Противоположность спейса.       — А спейс?       Рома выглядит таким же озадаченным, каким был, когда узнал про то, что Антон не хотел попадать в это место.       — Ты серьёзно? — уточняет он с заметным напряжением в голосе. — Это же база. Спейс — когда кайфово. Дроп — когда хуёво. Это же каждый саб знает.       — Я же поздний, — находит оправдание Антон, и Рому оно устраивает полностью. Он вновь приобретает свою легкомысленность, расслабляется и продолжает невозмутимо, даже очень ярко, живописно объяснять.       — Короче, спейс — это шик, это конфетка, это самое охуенное чувство. Когда ты в спейсе, ты, типа спишь, но не спишь. Дремлешь, но не дремлешь. Это как, если сигарет перекурить. Много-много скурить, тогда штырить начинает. Но от сигарет не так прикольно. Это вот ещё, когда ты вкусненько покушал и наелся полностью. Или даже нет, это когда ты коротенечко спортом занялся, все мышцы разогрел, и каждая часть тела так приятно пульсирует. Вот не ноет, когда изводишь себя тренировками, а когда размялся недолго, и лёгкость появляется, по телу нега расплывается, вот в таком вот всё духе. И вообще — это всё вот это перечисленное вместе. Во-о-от, а дроп — это совершенно наоборот. Когда не хочется ничего делать, появляется отторжение к сессии, к доминанту, становится страшно или ещё что-то подобное. Ну, неприятно короче. Лютая дичь, боюсь дропов. Самое ужасное состояние, в которое может впасть саб. Не, выбирать, конечно, не приходится. И я не про то, что ты не можешь их выбирать сам, это не от тебя толком зависит, а от дома, я просто про то, что по-любому их только два, нет ведь полудропа или полуспейса. Хотя, можно сказать, что есть, это когда всё такое пограничное, грозит перелиться из одного в другое, но пока только грозит. А ещё есть несвязанные с БДСМ состояния. Типа, «вау, какое классное кино!» или «фу! Жук!», ну ты понял. Но дроп всё равно из них самое худшее.       Антон от его живого объяснения проникается страхом к сессиям. Возможно, и глупым, но настоящим страхом. Он и подумать не мог, что там всё так сложно, есть разные состояния погружения или как эта вещь вообще правильно называется, что можно впасть за одну неправильную сессию в такое ужасное состояние, ещё пуще он пугается неизвестности — своих фетишей и страхов он не знает, до сих пор себя толком не ощущает сабом и вообще домой хочет. Там было холодно, жестоко в некоторых моментах, но понятно и привычно, а здесь всего слишком много. Кто ещё знает, сколько нюансов есть в этом БДСМ? Он и думать об этом не хочет.       — И этого никак не избежать?       — Чего? Дропов? Ну… В принципе, смотри, если ты знаешь свои сквики и поделился ими с домом, то можно себя этим обезопасить от дропа. А вообще про это давным давно рассказывали. Основы основ БДСМ, так сказать. Как вести себя на сессии, что можно, что нельзя, как расшифровывается БДСМ и БРД, ну или SSC, если по-английски. Какие есть девайсы, практики, кинки, как бороться со сквиками, кто такие ангелы, что делать, если вдруг начало ломать, вот всё в таком духе. Ты ничего этого не знаешь, серьёзно? В обычных школах этого совсем не проходят? А доминанты? Блин! А ты ведь учился в одном классе с доминантами, получается, да? И как тебе?       — Как мне что?       — Ну доминанты же! Домики, конечно, но в непосредственной постоянной близости! А учителей доминантов там у вас не было?       — Нет, в основном омеги и люди, пару альф ещё работало.       — Ну это неинтересно тогда. Ладно, а домики-то как?       — Что как?       — Ну не тупи, Тох! Они пытались тебя подчинить? Обсуждали что-то из БДСМ? Классные вообще? У вас там уроки по БДСМу были?       — Нет, конечно! В обычных школах такое не проходят.       — Фе, и как ты там учился? То есть домики слабенькие совсем? Тебе не хотелось провести с ними сессию?       Антон за разговор так вымотался, что сил у него остаётся только со вздохом помотать головой. Утро его утомило, на уроки идти не хотелось, но он всё равно решил после завтрака пойти хотя бы посмотреть, как они здесь проходят. Остаток перемены он разбирает вещи в своей комнате. В тишине у него начинает меньше болеть голова, но мыслей в ней крутится слишком много, и из-за этого появляется одна особо яркая — пойти к Паше. Чтобы… поплакаться ему? Пожаловаться на то, что он не понимает, куда попал, зачем, что делать дальше, как общаться с этими людьми, как выучить всю эту базу, а лучше — как не попасть на сессии, чтобы не получить дроп. Но он всё равно заставляет себя пойти на следующий урок. Это обычная биология. В классе мест рассчитано на двадцать четыре человека плюс одно учительское. Довольно просторно, светло и свежо. Учительница выглядит великолепно и довольно молодо, худая, ухоженная, строгая на вид, но в острых чертах лица до того всё нежно и мягко, что Антон, по первому ощущению окрестивший её Мегерой, успокаивается и перестаёт её опасаться. Она открыто и добродушно его приветствует, уточняет «как дела», спрашивает, знает ли он что-нибудь по теме фотосинтеза, на честный отрицательный ответ не теряет своей доброй располагающей улыбки, показывает, где есть свободные места и во время перемены коротко ему рассказывает о том, как будет проходить урок.       Её зовут Ирина Валерьевна, но можно просто Ира. У неё блондинистый пучок на голове, серые, смотрящие с заботой глаза, аккуратные тонкие пальцы и губы. Только вблизи можно понять, что ей около сорока лет. Урок она ведёт не просто спокойно, а в играющей манере. Очень часто спрашивает у ребят из класса, а их собралось двадцать человек, каждый за своей партой. Они ей охотно отвечают, даже руки не тянут, но и друг друга стараются всё же не перебивать. Рассуждают, удивляются, жалуются, что много информации нужно запоминать.       — Это интересно, но мне не пригодится, — говорит Олеся и подобно ребёнку складывает на груди руки.       — Ты можешь не посещать мой урок, помнишь об этом?       — Ну я же говорю, что это интересно! Вы так хорошо рассказываете, Ирина! Вас слушать и слушаться хочется.       Её чёрный браслет на руке и манера повествования неустанно напоминают Антону, кто ведёт у них урок. Им не задают домашнего задания, он даже что-то усваивает, запоминает и световую, и темновую фазы, даже планирует потом прочитать учебник, чтобы эти знания ещё плотнее уселись в его голове. Эту женщину, и правда, хочется слушать и слушаться. Но вместо следующего урока и отдыха на перемене Антон всё же плетётся к Паше и надеется, что тот на месте и не занят. Он мнётся возле кабинета, не решаясь в него постучаться или заглянуть. Вдруг он вообще закрыт?       — Тош? — знакомый голос врывается в состоящий из нервозности мир Антона и обволакивает своей… защитой? Странно, но Антон ведётся на этот голос и успокаивается, без задней мысли начиная ему не просто доверять, а фактически вверять себя. Он оборачивается на Арсения с лёгким испугом от его неожиданного появления, но с тем и с огромной к нему благодарностью. С радостью его видеть и слышать. — Ты чего здесь? Паша на месте?       — Не знаю.       — Так давай проверим, — говорит Арсений и подходит ближе. Левую руку кладёт Антону на спину, а правую на дверную ручку и дёргает. Дверь начинает издавать скрипящие звуки, но открываться не думает. — Закрыто. Бродит-колобродит видимо, где-то. Давай вызванивать его.       — Я могу и позже зайти.       Арсений кратко и коротко улыбается ему и говорит:       — А можешь и не зайти. Не бойся докапываться до Паши, ему это не повредит. Тем более, мне тоже к нему нужно. Как твой первый день проходит? Где вчера спал?       — Вы тоже знаете про эту ночёвку?       — Конечно, — с улыбкой отвечает Арсений. — Эта практика есть во многих пансионах. Я в основном прикреплён к трём, но этот, безусловно, мой самый любимый. Про здешних сабов я знаю достаточно, а кого-то я и приводил сюда. Адаптацией я не занимаюсь, всё же это Пашина работа, но порой она пересекается. Кстати, о Паше. Эта сволочь не берёт трубку.       — Значит потом, мне ещё на урок нужно идти.       — Не нужно и не сбегай, Тош. Ты правильно сюда пришёл. Так что? Как твой первый день проходит? Как вчера день завершился?       — Странно. Это всё очень странно. И я ничего не знаю.       — Ты не представляешь, как быстро привыкнешь. Тебе толком не нужно ничего знать. Тем более, что раз увидишь и почувствуешь, уже запомнишь это по-другому, более крепко. И экзаменов по БДСМ нет.       — Да, но всё равно, я будто не отсюда.       — Так всегда, когда приходишь в новую среду. Это абсолютно нормально. Надеюсь, твоя адаптация быстро закончится, и мы с тобой увидимся на празднике Лета.       — А можем не увидеться?       — Может, ты решишь не пойти? Мне ж откуда знать. У тебя пока даже уроков по БДСМу нет, практикой тебе точно рано заниматься. Тем более такой, как на празднике.       — Я и не хочу.       Арсений со скупой улыбкой поджимает губы и отворачивается, как бы оглядываясь в поисках Паши. Он в очередной раз подносит трубку к уху и с наездом говорит:       — Где твоя тощая задница шатается?.. И? Не оправдание. Скоро будешь? Во-первых, у меня для тебя пару документов, во-вторых, у тебя здесь посетитель. Не заставляй нас ждать, Снежок. Ага, до встречи.       — Почему «Снежок»?       — Да просто его кличка. Не помню уже в каком пьяном угаре придумывалась. Но ему подходит.       — Не совсем понимаю, почему.       — Носится, как угарелый, — поясняет незаинтересованно Арсений и вдруг говорит: — Познакомился с кем-то новым или старым?       — Вы про Оксану? Почему Вы мне не сказали, что она тоже здесь, если знали об этом?       — Зачем, если ты всё равно её увидел? Хорошо пообщались? Тебя никто не обижал?       — А Паша меня сейчас о том же самом будет спрашивать по второму кругу?       Арсений усмехается.       — Вполне возможно. А почему он просто Паша, а я на «Вы»? Он вообще-то старше меня.       — Простите, я не думал, что Вас это задевает…       — Я не… не про это, Тош. Всё нормально, меня это не задевает. Не бойся так сильно расстроить доминанта. Мы спокойно это всё переживём и пойдём дальше.       — А сабы так не сделают? Почему вы так боитесь расстроить саба?       — Это проявление уважения и заботы.       — Так может, я тоже проявляю так заботу?       — Ты же саб. Тебе это ни к чему. О, а вот и Паша. А мы тебя заждались.       Паша приветливо кивает, пожимает Арсению руку и приобнимает Антона за плечо. Пока он открывает кабинет, начинает играть лёгкая классическая мелодия, знаменующая начало урока. В прошлый раз музыка играла другая, но тоже классическая, не особо громкая и совершенно не раздражающая.       Все трое проходят в кабинет. Арсений о чём-то сообщает Паше на ухо, передаёт ему вынутый из внутреннего кармана фиолетовый файлик, за ним ещё один тонкий документ, похожий на паспорт — маленькая книжечка с синей обложкой, на которой непонятно, что написано, и после этого ставит три подписи с тремя расшифровками на листах, которые Паша достал из закрытого ящика своего стола. Антон наблюдает за этими быстрыми действиями с дивана, стараясь не слишком любопытно пялиться.       Доминанты же на него не смотрят, без лишних слов завершают свои дела, пожимают друг другу руки, и после этого Арсений уходит, с обязательной тёплой улыбкой попрощавшись с Антоном.       В кабинете тихо, умиротворённо, размеренное передвижение рыбок в аквариуме усыпляет излишнюю энергию. Амбассадор всего — Паша — сидит в своём кресле и чиркает что-то в синем толстом ежедневнике. Ручка прыгает и прыгает по листу, не переставая и не снижая скорости. Ещё немного и можно будет штрафовать его за превышение скорости писания. Затем он откладывает от себя канцелярию и поднимает чистый, готовый впитывать новую информацию, взгляд на Антона, его губы моментально расползаются в улыбку, он сам поднимается, идёт ставить чайник и попутно спрашивает, какой чай заваривать.       Антон понимает, что деваться ему некуда. Мысли и ноги тянут его сюда, в этот кабинет. Возможности вернуться в старый мир у него тоже нет, да и… если честно, не особо хочется. Здесь всё выглядит в разы лучше, чем было в прошлом. И желанная близость к доминантам, которую даже скрывать не нужно, только распаляет его поскорее принять все правила игры. Ему хочется открыться Паше и попросить… совета? Понять, что нужно делать дальше. Сколько бы они уже с ним не говорили, ему этого мало. Ему хочется ещё, а желательно — чего-то более крепкого и вещественного. Но на этом он сам себя обрывает, потому что вспоминает про дроп.       Просит какой-то ягодный чай, не стесняется и берёт печенье, присматривает себе конфетку с шоколадом, про себя рассуждает о прогулянном уроке. О законно прогулянном уроке. И вообще о том, что в его школе все учатся с восьми утра, отсиживают эти нудные уроки, слушают уставших от жизни учителей, в то время, как он проснулся только около десяти, вкусно покушал и отсидел лишь один занимательный урок. Желания возвращаться обратно у него становится ещё меньше.       — Наш общий с Арсом знакомый меня снабжает отменным чаем. А Серёжа временами конфет подкидывает. Тебе Сергей понравился? Не обижал он тебя?       — Почему все домы всегда в первую очередь интересуются, не обижал ли меня кто? Даже тот, с улицы, это спрашивал.       — У вас лучше спросить, а то сами ведь не расскажете, — доброжелательно отвечает Паша. — Нам просто важно, чтобы с вами всё было в порядке.       — Я это уже понял, — со вздохом говорит Антон. — Не обижал. Он прикольный. Я не думал, что доминант может дружить с альфой.       — Доминант может дружить с кем угодно. Любое живое существо в праве выбирать самостоятельно, с кем ему общаться, а с кем нет.       — Я имел в виду другое: что доминанты могут общаться с альфами. Что они… сходятся? В плане, я не знаю, как это объяснить. Просто, они же разные касты. Вы с ними совершенно разные.       — Люди временами не могут отличить альфу, доминанта и обычного человека друг от друга, если убрать все их отличительные черты. То есть запах и браслет. От природы, ты прав, в нас в каждом есть своя особая черта, свойственная всему классу, но это не значит, что классы не могут дружить между собой. В более прогрессивных странах даже разрешены браки между разными классами. Доминант с омегой, человек с альфой и так далее. Где-то разрешён брак и между двумя доминантами или двумя омегами, всё в таком духе. У нас это всё запрещено, народ ещё весьма консервативен, но в целом это означает, что есть такая тенденция, что классы стремятся к общению между собой и даже вступают в романтические и сексуальные отношения. Так что в том, что мы дружим с Серёжей нет ничего такого.       — А сабы могут выходить за кого-то, кроме доминанта?       Паша начинает мычать, но очень скоро исправляется и отвечает:       — Чисто теоретически по закону некоторых стран или штатов могут, но чисто практически не слышал ещё ни про один подобный случай. Да и браки между браслетными с любым другим классом можно пересчитать по пальцам.       — А почему так?       — Не могу тебе как-то чётко ответить на этот вопрос. Подобных исследований не проводилось, только по практике могу сказать, что не видел, чтобы саб испытывал прям желание общаться и тем более вступать в отношения с другим классом. Вам слишком сложно угодить, — с улыбкой заканчивает Паша.       — Не правда.       — Думаешь? Тебя ведь много чего не устраивало в твоей прошлой жизни. Ты видел разных доминантов, тебя всю школу они окружали, но ты ни к кому не проявлял интерес. Почему? Встречал ли ты хотя бы одного доминанта, который вызвал в тебе какие-то особые чувства? Ответь честно.       Антон смотрит в глаза Паши, они завлекающего шоколадного оттенка, такие подкупающие, искренние, мечтающие услышать честный ответ, поддержать разговор, помочь, что Антон всё же пересиливает себя и отвечает:       — Только… один был.       Паша некоторое время молчит с различимой, но очень лёгкой улыбкой на губах и всё же спрашивает:       — Можешь мне сказать кто это был или как-то его описать?       — Арсений.       Он кивает, будто не ждал другого ответа и уточняет дальше:       — А почему тебя не привлекали другие доминанты? Твои одноклассники, например?       — Они… молодые слишком. Как будто бы… слабые.       — А из тех, кто постарше почему тебя не привлекали? Что в них отталкивает? Во мне, в том мужчине с улицы? В Ирине Валерьевне?       — Она… Она — она. Вы, не знаю. Такой добрый как будто. А с улицы… не знаю. Может, тоже молодой. Я не помню.       — Понятно. Значит тебе нравятся умеренно строгие и чопорные, но взбалмошные, по-другому Арса я не опишу, и обязательно мужчины старше тебя. Вот видишь, у тебя уже есть как минимум эти самые поверхностные критерии. Половину доминантов ты уже не рассматриваешь. Всё ещё думаешь, что я был не прав? Ладно, можешь не отвечать. Это я так, шучу. Я рад, что ты уже можешь сказать мне о своих желаниях, хоть каких-то. Не ожидал, что ты начнёшь раскрываться так быстро. Всё же ты достаточно долго жил там, — он делает небольшую паузу, давая возможность вставить своё слово, на ответное молчание он продолжает: — Как тебе первый урок на новом месте? Есть ли какие-либо вопросы?       — Я не… нормально. Очень интересно. И… из доминанта, домины, такой учитель… Я… Почему вообще доминанты работают учителями? Ни в одной школе нет доминантов-учителей, это же не работа для доминантов. Учителями обычно омеги работают или люди.       — Потому что кроме доминанта некому обучать сабмиссива. Тонкости вашего обучения не понять ни людям, ни омегам, ни альфам. И эта работа нашим учителям нравится, она считается очень престижной в кругах доминантов.       — А почему саб не работает учителем?       — Всё же все тонкости обучения сабмиссива самому сабу не понять, да и для воспитания нужны качества оратора, заботы, опеки и строгости, потому что дети временами бывают неуправляемые, а это всё черты доминантов, согласись.       — Где же работают сабмиссивы?       — Ты вновь хочешь рассуждать о будущем, не освоившись с настоящим. Не беги впереди паровоза, Антош. Тебе совершенно не нужно думать о подобных вещах, они второстепенны. Скажи лучше, из-за чего ты ко мне пришёл? У тебя появились какие-то вопросы или что-то случилось?       — Ничего не случилось, просто… Вообще, я не ожидал такого учителя… В плане, Ирину хочется слушать…       — Слушаться? — подсказывает Паша, на что Антон кивает. — Это нормально. У тебя в прошлой школе были плохие оценки, учителя тебя совсем не заинтересовывали, я правильно говорю?       — И это тоже.       — Тоже? Можешь пояснить? У тебя были ещё какие-то причины плохо учиться?       Антон вновь замолкает, не решаясь говорить дальше. Этот вопрос, а вернее ответ для него всё равно чрезмерно личный, но Паша, улавливая его состояние, подходит к нему, садится рядом и приобнимает за плечо. Он очень располагающий к себе, буквально вытягивает слова, как энергетический вампир энергию. К его плечу Антон хочет прильнуть и рассказать обо всём плохом и хорошем, будто он его мама, а ему вновь лет семь.       — На самом деле я в этом никогда не видел смысла, будто учёба не для меня. Я, правда, не тупой, и всё понимаю, что объясняют, но не хочу делать эти уроки, изучать, не как интересный факт, а вот прям изучать что-то новое и… ещё отец… Он очень хотел, чтобы я стал доминантом, заставлял учиться, наказывал… И… Как-то так.       — Наказание было физическим? Тебя влекло то, как он тебя наказывал и ты нарочно его не слушал?       — Можно… и так сказать.       — Ты ведь понимаешь, что те сессии были неправильными? То, что он с тобой делал, потому что это даже не сессии, а их избитая, слепленная из мусора копия.       — Вы… ты мне это уже говорил.       — Настоящие сессии тебе понравятся во много раз больше и тебе не нужно будет изощряться, чтобы получить желаемое. А то, что сабы лучше понимают, когда им что-либо объясняет доминант, это и так понятно. Ты ведь сам в нашем вчерашнем разговоре сказал, что сабмиссивы подчиняются доминантам. Вот и слушают они их куда более охотнее, чем омег или людей. Чем любой другой класс и других сабмиссивых. Очень надеюсь, что другие учителя тебе тоже понравятся. И, возможно, они даже тебя заинтересуют своим предметом. Это всё, что тебя волновало?       — Это… нет. Я не хочу сессий.       Пашины объятия становятся чуть крепче. Антон заглядывает ему в лицо с уже овладевшим всем его телом чувством вины за свою неправильность, но встречается не с осуждением и строгостью, а с переполненными волнением глазами.       — Почему? — с заметным напряжением в голосе спрашивает тот. — Что-то всё же случилось? Вчера ты говорил, что это «всего лишь», а сегодня ты уже выводишь, что не хочешь сессий. Что поменялось? Тебе кто-то что-то сказал?       Антон кратко пересказывает их разговор с Ромой, поясняет смутивший его момент: дропы. Паша его выслушивает настолько внимательно, что Антону становится некомфортно, все свои слова и волнения в собственном пересказе приобретают ничтожный оттенок, и потому он начинает корить себя, но, конечно же, не вслух. Близость Паши останавливает его от ухода в глубины своих переживаний и даже вытаскивает его обратно к нему, в светлую и приятную реальность.       Где вместо осуждения даже после рассказа всех нелепых страхов он получает неподдельное сочувствие и понимание. Паша говорит:       — Любой доминант знает про сабдропы и всегда следит, чтобы они не случались. Доминанты проходят очень много курсов и практики, прежде чем им можно будет вступать в отношения с постоянным сабом или участвовать в открытках. И на наших открытых смежных уроках всегда присутствует инструктор-куратор доминантов, например, уже знакомый тебе Арсений, и наш учитель по урокам, связанным с БДСМ. Случаи дропа невероятно редки. За последний год был лишь один, и после него саб быстро восстановился. Ему помогал в том числе и Ангел помощи, но, думаю, ты не знаешь, кто это.       — Не знаю.       — Не удивлён. Мало людей в принципе слышало об этой профессии. Это чисто браслетная профессия. Ангелы помощи помогают сабам излечить их ментальное здоровье и победить их фобии. Так что тебе нечего бояться дропа. Инструктор и учитель его, как минимум, не допустят. Да и тебе для начала нужно пройти теорию, потом уже будут лёгкие практические занятия, которые до дропа тебя довести никак не смогут. Не думай, что с тобой на сессии обязательно случится что-либо плохое. Ты сам себя на это настроишь и даже без сессии впадёшь в уныние. Нам же этого не нужно, да? Но опять же, пока ты сам не захочешь сессию, мы тебя на неё не отправим. Это всё только по доброй воле, по обоюдному согласию, помнишь? Кстати, по поводу Ромы. Он тогда не впал в дроп, он был в пограничном состоянии и по сути уже на следующий день был готов к следующим урокам, даже рвался в бой, он у нас очень открытый мальчик, но для его же блага я ему немного отодвинул сессию. С его энтузиазмом нужно всегда быть настороже. Ещё какие-нибудь страхи и вопросы у тебя есть? Говори, не бойся и пей чай.       Антон отвечает отрицательно, начинает пить уже остывший чай и рассказывать Паше, как он в целом провёл вчера вечер, как засыпал, как прошла встреча с Оксаной, какие у него ощущения от этого места. Он увлекается своим рассказом, возвращается к своей неожиданной прогулке, но вспоминает из неё больше приятного, например, собаку помогшего ему доминанта.       Они разговаривают суммарно пятьдесят минут, уже заканчивается урок, и Паша ласково уточняет каким будет следующий предмет — математика, — и интересуется пойдёт ли на него Антон.       Антон решает пойти и на математику, и на все последующие уроки. От чая и приятного разговора он полон энергии, ходит чуть ли не в припрыжку, в своей комнате переодевается в более удобную одежду, оставляет на себе меньше украшений, чистит зубы, принимает душ, любуется удобной ванной и чуть не опаздывает на урок, но его за это не ругают.       Учитель по математике на удивление Антона мужского пола, его зовут Александр Валерьевич, он строгий, как Арсений, но менее учтивый, если сравнивать с ним. И всё равно в нём видна забота к каждому ученику, он каждый раз уточняет, все ли поняли тему, повторно объясняет тем, кто не понял, лично подходя к их парте, возможно, и присаживаясь рядом. Одну хрупкую девушку он даже посадил на свои колени, сев на её место, из-за чего та была в полном восторге. За всем этим Антон наблюдает заинтересованно, но отторжения в нём больше нет. Ему не страшно, а только любопытно, какими будут остальные учителя. Любоваться доминантами, занятыми своей работой и взаимодействиями с сабами, ему безумно нравится.       Эти страшные — все другие классы благоговеют перед ними — доминанты стелются перед сабами без всяких возражений и недовольства на лице. Лена весь урок старается привлечь внимание учителя физики, переспрашивает его по несколько раз, просится к доске и стоит там, поправляя мини-юбку, на доску она смотрит без всякого интереса, а на Сергея Андреевича очень озорно. Когда он чуть понижает голос и просит решить её, наконец, пример, она, на удивление Антона, легко и быстро с этим справляется, но просит за свою блистательную смекалку какую-то похвалу. Сергей Андреевич гладит её по волосам и угощает шоколадкой, и только после этого Лена, довольная собой, садится на своё место. К руссичке пристают сразу пятеро, три парня и две девушки. Они соревнуются друг с другом, читают ей выученные стихи, будто сами их написали, вкладывают в это весь возможный подтекст. Те, кто одного с ней роста или чуть пониже, чуть пригибаются, обязательно заводят руки назад и держат запястьями вместе, словно они связаны. И это ни какие-то там правила, потому что остальные сабы с этого либо посмеиваются, либо игнорируют такое поведение, а сами спокойно рассказывают стихотворения или честно признаются в том, что ничего не выучили и даже капли вины не отображается на их лицах.       Анастасия Евгеньевна непоколебима, не отвечает ни на один подкат, но хвалит каждого, кого-то целует в лоб. Когда она сама читает стихотворение, с выражением, красиво, стараясь передать весь скрытый смысл, её раза три перебивают и просят повторить уже прочитанное. Это можно даже назвать издёвками, для Антона это так и выглядит — все эти сабмиссивы слишком избалованы, но ни один доминант не уличает их в этом, а играет по их правилам. И всё равно остаётся доминантом.       Захватывающе. Определённо. Под конец дня Антон не устаёт совершенно, он полон сил и готов играть с ребятами, а они как раз выпросили у Паши немного алкоголя и вновь начали подготавливать большую спальню для «нормального празднования». Этот вечер уже менее нервный, чем вчерашний. Антон заражается атмосферой здешнего коллектива и в двенадцать ночи поёт с остальными песни под гитару. Они выходят на улицу, танцуют медленный танец, играют в крокодила, рассказывают страшилки и уютные рассказы, а по сути мешают всем вокруг спать. Но и от этого их никто не прогоняет, только возле дверей пансионата стоит полусонный доминант — учитель по географии — со сложенными на груди руками и наблюдает за всеми. По участку загораются ночные фонарики, они неяркие и освещают именно внутреннюю часть, оставляя вокруг ореол ночи, но добавляя возможности видеть происходящее вокруг.       Антон в разгорячённой толпе вдруг начинает чувствовать острое желание подчиняться. Ему хочется ошейник, потуже наручники и сидеть перед доминантом на коленях. Некоторых от алкоголя и энергии вечеринки разносит приблизительно также. Они не сдерживают себя, либо пристают друг к другу, либо идут приставать к доминантам-учителям. Первым под раздачу попадает географ. Он гладит всех подошедших по голове и приказывает идти спать.       Именно приказывает. В его спокойном и кротком голосе начинают слышаться настоящие железные нотки, делающие это не просто просьбой, а самым настоящим приказом. Антон ведётся на этот голос и следующим подходит к нему за своей порцией подчинения. Он не так много выпил, но отчего-то ощущает себя невероятно пьяным и готовым на любую пошлость.       — Ты новенький? — уточняет географ. — Мы ещё не знакомы. Дмитрий Александрович. Тебя сейчас Паша курирует, да?       — Возможно. Я не знаю, как у вас это работает.       — Напомни, как тебя зовут, — Антон представляется. — Хорошо, приятно познакомиться, Антош. Что ты сейчас хочешь?       — Не знаю… Просто… Вы доминант, — заканчивает он рваным вдохом и опускает вниз глаза.       Вбиться макушкой ему в плечо, поумолять о наказании, попросить себя связать и избить — всего этого. Абстрактное хочется. Дмитрий Александрович выглядит неплохо, а под сильным наплывом эмоций подходит отлично. Более идеальный образ порой мелькает перед глазами, но Арсения так поздно здесь точно не увидеть, так что своё разыгравшееся воображение Антон попридерживает, а на географа поднимает взгляд полный мольбы: «пойми, чего я хочу и сделай это со мной», говорит он.       — Подожди немного здесь, я наберу Паше.       Дмитрий Александрович достаёт телефон из кармана, довольно скоро дозванивается и называет Паше лишь то, где они находятся и имя Антона, после чего он переходит на других учеников. Коротко осматривает тех, кто ещё празднует, новую порцию поплывших отправляет по кроватям. Спустя минуты две на улицу выходит Паша. Он закрывает ладонью сильный зевок, потирает глаз, обнимает себя за плечи и просит Антона идти за ним. Голос у него пободрее, всё такой же располагающий. Они проходят в его кабинет, в нём темно, усаживаются на диваны друг напротив друга. Паша включает только настольную лампу и отворачивает её в сторону, чтобы сильно не слепила глаз.       — Ты много выпил?       — Вроде нет. Я не знаю, насколько это много. Я раньше не пил. Боялся, что начну делать что-то не такое.       — «Не такое»? Антош, мы же уже договорились, что все твои желания важны. Ты имел в виду, что начнёшь хотеть над собой доминирования?       — Да… и приставать с этим к другим… Но здесь… все они так делают и это… так…       — Странно?       — Хочется повторить.       Паша даже удивляется от такого ответа, на секунду или две приподнимая брови. Он тихо хмыкает, кивает сам себе и пересаживается к нему на один диван.       — Ты мне говорил не так давно, что не хочешь сессий.       — Или хочу… я не понимаю. Мне страшно, но сейчас как будто бы и нет. Хочу… — Антон цепляется рукой за плечо Паши и вздыхает. Его щёки начинают пылать, он смущается своих действий и желаний. Притом, что он хочет не столько интима с другим человеком, сколько именно скованности, боли и попасть во власть другого, ощутить ту самую магическую дрёму под названием сабспейс.       — Антош, у доминантов есть одно нерушимое правило, — тихим ласковым голосом говорит Паша. — Не проводить экшн — сессии — под алкоголем и другими веществами, — он гладит его по голове, зачёсывает прядь за ухо и на обиженно сморщившееся лицо Антона продолжает в том же тоне: — Давай я тебя сейчас уложу спать. Могу тебя связать тканевыми верёвками, несильно, хочешь?       — Хочу сильно.       — Ты не пробовал. Пойдём, начинать нужно с малого.       Паша поднимается, достаёт из нижнего ящичка своего стола ткань, не то длинный узкий шарфик белого цвета, не то ленточку. Он обматывает её вокруг своей ладони и приглашающе кивает в сторону двери. Антон выходит, и пока они вместе в тишине идут по тёмному коридору, освещаемого только фонарями со двора, он спрашивает:       — А у тебя есть постоянный?       — Да. Я её встретил почти в самом начале своей практики. Люблю её всем сердцем.       — А она не ревнует? Вы ведь постоянно на работе. Живёте здесь.       — Я с ней живу буквально в двух-трёх минутах пешком отсюда. Она очень понимающая, так что не ревнует. Не забивай себе этим голову. Пока идём, расскажешь мне, как тебе второй день?       — Он такой быстрый… Не знаю, столько всего и толком ничего, и оно всё уже закончилось, толком не начавшись, но ещё идёт. Я всё ещё ни черта не понимаю, просто хочу отдохнуть. Но не один. И не с ними. Они столько говорят о других доминантах. И ко всем пристают постоянно. Они так вульгарно себя ведут! Как вы их вообще терпите?       — Почему ты думаешь, что это неприятно доминантам?       — Но это ведь ужасное поведение, оно раздражающее. Из-за меня Вас, то есть тебя, или Вас, подняли ночью и теперь, вместо того, чтобы быть со своим сабом, Вы находитесь со мной.       — Ох, Антош, в этом случае я переживаю скорее за Лясю, а не за себя. И за тебя, конечно же. Это моя работа и я понимал, куда устраивался. И каждый год прохожу много дополнительных осмотров, лекций и тому подобного, чтобы сохранить эту работу. Не думай, что ты в обузу доминанту. Это далеко не так, а ваши приставания нам кажутся приятными, а не раздражающими.       — Но они порой переходят всякие границы.       — И это очень мило, — быстро отвечает Паша и открывает перед ним дверь с номером «218». — Проходи, переодевайся или раздевайся, смотря, как тебе больше хочется лечь спать.       Антон переодевается в лёгкую футболку и шорты до колен, поворачивается к Паше, чтобы уточнить свои дальнейшие действия, но тот без слов, лишь взглядом и уверенным, можно даже сказать обыденным, жестом показывает встать к нему спиной рядом с кроватью.       От такого незатейливого подчинения Антон плывёт окончательно. Ему не нужно думать и бояться, сдерживать себя, нужно лишь получать удовольствие и больше ничего. Он больше ничего не спрашивает и в целом не говорит. Молча стоит и наслаждается тем, как тёплые пальцы едва касаются его кожи, закрепляя на ней ленточку. Материал у неё очень нежный, почти воздушный, и чем больше руки за его спиной теряют возможность изменять свою позицию, не особо при этом напрягаясь, и покрываются этой чудесной тканью, тем больше он отправляется в мир дрёмы.       Час поздний, от желаний и эмоций он устал совершенно, поэтому как только тело Антона соприкасается с кроватью, он начинает теряться во всех этих ощущениях, в самом себе и проваливается почти сразу же в сон.       Из связанного у него только руки, но по ощущениям, и они не связаны, а просто накрыты лентой и, если её потянуть, можно легко избавиться от этих оков. Антон тянуть не хочет, ему нравится думать, что он связан очень туго. Минут через пять или всё же десять он ненадолго просыпается, тело сковывает эффект падения, сердце вздрагивает, сжимается — ему страшно.       — Антош, всё в порядке, — говорит Пашин голос и его руки гладят по голове.       Антон дышит громко и часто, самого Пашу не видит, глаза открывать боится, только сильнее вжимается спиной во что-то позади себя и силится разлепить запястья. Они поддаются, но неохотно, будто он застрял в болоте или все его руки стягивает тягучая клейкая масса. Ему всё ещё страшно, но уже меньше.       — Я тебя развязываю. Скажи, что ты чувствуешь, что с тобой происходит.       — Мне страшно, — моментально отзывается Антон, хлопает глазами, но от этого начинает чувствовать себя ещё менее комфортно, поэтому он вновь их прикрывает и прижимает подбородок к грудной клетке. — Темно так, как в тех сказках. Меня запрут в клетке и будут избивать, да?       — Нет, совершенно не так, — отвечает тихий размеренный голос Паши. — Я тебя сейчас развяжу, обниму, мы попьём чай или какао с молоком, а потом ты ляжешь спать под хорошую сказку или под приятную музыку. Идёт?       Антон дышит всё так же громко, но ритм постепенно начинает выпрямляться на нормальный, окаменевшее тело нерв за нервом расслабляются, пока его виток за витком освобождают влажные руки от ленты-шарфика. Когда Паша исполняет первое сказанное им, он идёт дальше по списку и прижимает Антона к себе крепкими объятиями, поглаживает ладонью по спине, шее и волосам, шепчет в макушку успокоиться, говорит, что всё хорошо. От его горячего дыхания и тихой ласковой интонации Антон наконец по-настоящему расслабляется, поддаётся навстречу и бодается лбом ему о плечо.       — Какао или чай? — тихо спрашивает Паша рядом с его ухом. Жест совершенно не интимный. Антон доверчиво кивает и выбирает какао. Он только раз в жизни пил какао. И очень хочет сейчас его попробовать.       Паша никуда не уходит, немного отворачивается, пишет кому-то в телефоне, после чего возвращается к объятиям и до тех пор, пока к ним не заходит со стуком один из учителей — не особо высокий чуть полноватый мужчина, он ничего ещё не вёл у Антона, поэтому тот не знает его имени, они разговаривают о всякой посторонней ерунде. Паша спрашивает про то, в какие игры он играл с ребятами, нашёл ли он себе уже друзей или хотя бы приятелей, понравилось ли ему пить и курить кальян или здоровый образ жизни ему ближе, рассказывает сам про то, как здешние сабы любят вредную еду, но исправно каждый месяц возвращаются на здоровое питание.       Потом Антон пьёт какао с накинутым на плечи одеялом. Вокруг него темно, он находится в своей собственной комнате, какао приятно оседает на языке, оно не приторно сладкое, а нежное, в нём немного корицы поверх небольшого количества маршмеллоу. Всё как в кино. Как в подростковом кино, где всё плохо, но в итоге всё хорошо. И он готов расплакаться от этого.       На часах почти два часа ночи, а он сидит, спиной опираясь на стену, все свои украшения он снял, только один тонкий браслет оставил, и внимательно слушает, как Паша читает комедию-балет «Мещанин во дворянстве» Мольера и Люлли, он старается делать это по ролям, и от этого Антон временами искренне посмеивается.       Когда он начинает зевать, а его глаза слишком часто слипаться вместе и чуть резаться, Паша прекращает чтение, гладит его по голове, помогает улечься, накрывает одеялом, уточняет, нужно ли оставить включенным ночник, забирает себе кружку, но не уходит.       Антон засыпает, когда Паша ещё находится в комнате, а просыпается один в восемь часов утра. Он поднимается с кровати, смотрит в окно, видит вчерашнюю ночную улицу в утренних лучах солнца. Это восхитительный вид. И восхищает он не красотой, а умиротворением. Это место отрезано от других. И Антон наконец верит, что это всё правда.       Душ, завтрак, урок английского, разговор с Ромой и Оксаной, а потом с Пашей. Они опять обсуждают день, эмоции и ощущения от настоящего момента, немного затрагивают вчерашнее. Паша в очередной раз просит не спешить и говорит, что первый теоретический урок по БДСМ у него будет только через неделю. Про практический он тактично молчит.