Рукопись

— Почему ты называешь лестницу бедной? Это неодушевлённый объект… — Мне абсолютно начхать, что она неодушевлённая, это олицетворение! До сдачи в издательство остаётся месяц и три недели. Аль-Хайтам сжимает пальцы на переносице, прищурив глаза в ответ на уже ненавистную ему фразу, которая мерзким жирным шрифтом выделялась на черновике. Сегодня дискуссия тяжелее обычного: не в настроении ни он, ни Кавех, будь он неладен со своими гребаными лестницами, которые встречаются чуть ли не через каждые несколько предложений. — Это не так работает. Если ты собираешься… Как ты там говоришь, олицетворить лестницу, то выбирай что-то кроме бедного. А то у тебя и главный герой бедный, и второстепенные, и весь мир окружающий… — Но, — Кавех показательно поднимает руку указательным пальцем вверх, дабы показать свою точку зрения пиком своей умственной деятельности на данный момент, — тебе это только кажется. Главный герой — это «лишний человек». — Допустим. — «Лишний человек», в основном, страдает. Особенно в том направлении, в котором мы с тобой движемся, — Кавех складывает руки на груди. — Следовательно, он бедный. — Тогда при чём здесь лестница? — аль-Хайтам многозначительно хлопает стопкой бумаг по руке. — Это просто образное выражение, Хайтам, завались уже и отпусти меня писать дальше! Редактор без удивления смотрит на слегка покрасневшего от нахлынувшего гнева писателя. Он нервно притоптывал ногой и скрипел полом, что раздражало чуть ли не сильнее, чем само его присутствие. Аль-Хайтам опускает взгляд к ноутбуку. — Я всё равно поменяю «бедная» на «хлипкая»… — Тогда моя мысль потеряется! — Тогда ищи себе другого редактора, который поймёт твои мысли. Кавех на это фыркнул и закатил глаза. Замолчал. Аль-Хайтам засчитал это победой в свою сторону. — Ты же понимаешь, что я не серьёзно. — Знаю, знаю, аль-душнила, а теперь перестань думать рационально хоть на пару мгновений и вчитайся. А то кто дал тебе образование Хараватата? Аль-Хайтам раздражённо возвращает глаза к тексту. Перечитывает абзац в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом от того, как Кавех переминается с ноги на ногу. Что-то всё-таки проскальзывает между строк, а уже уставший мозг отказывается проводить более тщательную обработку информации без дозы кофеина в организме. — Делай так, как знаешь. — Я же говорил! — писатель довольно усмехнулся и от души дал аль-Хайтаму по плечу. Тот зашипел и злобно зыркнул на него. Кави это не колышет. Он знает, что Хайтам просто дуется, ведь не смог правильно аргументировать свою позицию. — Больше не пиши мне своих лестниц, я их на дух не переношу.               До сдачи в издательство остаётся четыре недели и пять дней. — Хайтам, а, Хайтам. Редактор поднял усталый взгляд от работы и слегка повернулся на стуле, между тем покосившись на кружку в руке Кавеха. Почему-то захотелось выпрямиться. — Что? — Ты знал, что ты ямб? Аль-Хайтам глупо моргнул. Сильно нагруженный мозг не смог обработать сказанное. Это шутка? Какое-то новое прозвище, оскорбление, которое придумал этот бесстыжий? Ближе всего подходил второй вариант, но у бедных (Архонты, эти «бедные» будут преследовать его до конца жизни) редакторов нет ни сил, ни желания заводить очередной спор по этому поводу. — …Что? — Хай-там. Ударение на второй слог. Ямб. По сути одностопный. Если взять полное имя, то будет аль-Хай-там, на третий слог. Анапест. Но мне больше нравится первый вариант, потому что я хорей, тоже двусложный, — Кавех с умным видом чешет нос пером, которое обычно держит за ухом. — Ты там не утонул ещё в бесконечном океане бумажек? — Во-первых, нет, — рассудок вернулся в почти что обыкновенное состояние. Аль-Хайтам чувствовал себя так, будто только что услышал шутку от того же Сайно, а после получил объяснение, которое особо ситуацию-то и не прояснило. — Во-вторых… Кхм… Селестия, Кави, я работаю, какой ямб? — Мне показалось, или ты почти сматерился при мне? — Кавех, пропустив последнюю фразу мимо ушей, налепил на своё понимающее лицо ещё более понимающую ухмылку, которая приносила больше не утешение, а прямо противоположные ощущения. Аль-Хайтам нахмурился. — Ладно-ладно, каюсь, падаю на колени, эй, не серчай. Я тут тебе кофейку принёс, а на меня смотришь так, будто я враг народа. Он показательно закатил глаза, после чего на серьёзных щах опустился на колени и протянул кружку. Блять, он меня когда-нибудь убьёт, непроизвольно мелькает в голове у аль-Хайтама, пока организм улавливает божественный запах ещё горячего кофе. Редактор кашлянул в кулак. Кавех не встал, продолжая сверлить его взглядом. На лице его была артистичная серьёзная мина, пока в глазах играли маленькие пиро маги бездны. Да, он когда-нибудь погубит его сердце, если уже этого не сделал. — Бля, Хайтам, кружка горячая, а пол холодный, я на коленях на паркете… — не выдерживает неловкой ситуации первым писатель. Аль-Хайтам спохватился и взял кофе, поставив его себе на стол. Он ощущает, как стыд вперемешку со смущением наползает на его невозмутимое лицо. Кавех продолжал жаловаться, — …как же так, не ценишь меня, не уважаешь, фу таким быть, аль-душнила. — Кави, перестань, я ценю… Аль-Хайтам несколько секунд борется с желанием просто уйти из комнаты. Такие моменты часто раздражали, даже после стольких лет совместной работы и проживания. В основном, такое происходило по двум причинам: Кавеху нужно особое внимание или Кавех просто уставший или злой. Может даже всё вместе. Здесь больше походило на первый вариант, поэтому тактики были достаточно простыми, но решительными. Всё просто — присоединиться на полу, обвить руки вокруг слегка скривившихся от неправильной осанки плеч и погладить по растрёпанным волосам, пока тот не разомлеет и не перестанет дуться. Так и происходит, и Кави за считанные секунды цепляет уже свои руки крепко-крепко. Аль-Хайтаму нравится такой Кавех. Податливый, мягкий, бормочущий ему что-то в плечо, даже если это полусерьёзные оскорбления. Такой Кавех не пнёт в шутку в этот момент, не начнёт говорить о горящих рабочих сроках, что аль-Хайтаму нужно «перестать разжёвывать всё так досконально, ты что, инадзумский цензор?!». От писателя пахнет зелёным травяным чаем, книгами и почти выветрившимся недорогим парфюмом. Так пахнет подушка, его главная рабочая проблема и партнёр. Некоторые люди, которые с быстротой электро феи сметали с полок издательских домов и магазинов свежие копии книг Кавеха, наверное, жаждали получить подобное. И не могут… Собственничество когда-нибудь перерастёт в проблему, думает Хайтам, закрывая глаза и утыкаясь носом в чужую шею. Даже если пол холодный, а он уставший, как собака, и у него есть много бумажной волокиты… Такие редкие моменты иногда помогают встать на ноги. Образно. — Архонты, ты из душнилы мастерски переходишь в душку, научи, я это припишу главному герою. Ты б знал, о чём я думал, пока я не сел к тебе, был бы не «душка», попадает в голову аль-Хайтаму, но он отгоняет эту мысль от себя. Начитанность иногда вредит. Особенно если книги совершенно разных сфер и из разных ресурсов… Кавех один раз подошёл и спросил, стоит ли ему написать детектив с элементами эротики. Непонимающий взгляд его редактора и смущённый кашель поставили его на место. Когда аль-Хайтам проходил у разворошенного писательского стола, в раскрытом планировщике было ясным языком написано возле пустого квадратика для галочки: «составить таймлайн на тот детектив (спроси душнилу, вспомнишь, если что)». Кави об этом не знает. Ему и не надо. Но подсунуть бумажку из разряда «только через меня» в ежедневник было бы очень даже смешно. — В какой момент я стал главным героем? Он же, как ты говорил, бедный, — губы трогает слегка коварная улыбка. Он говорит это в шутку. Кавех это знает, но ведётся. — Селестия, открой окно, а то ты задохнёшься здесь от собственных умозаключений, — фыркает писатель и слегка отстраняется, чтобы переместить руки на чужие щёки. Аль-Хайтам слегка морщится. Для него сих пор странны такие жесты любви. Не неприятны, по крайней мере, в основном, но… непривычны. Будто бы это столкновение машин, которое Кавехом воспринимается как обычное утро вторника. — Просто восхищаюсь тем, как ты постоянно можешь меня пропилинговать. — Не льсти мне, — говорить немного трудно, потому что пальцы Кавеха надавливают на щёки. — Кавех, перестань, мне надо работать. Принесённый тобою эликсир жизни остынет, и тогда я точно не закончу сегодня. Смешок. — Тебе нужно поспать. — А тебе — вдохновение, как я понял. Писатель тяжело вздохнул, снова проведя пальцами по щекам. Было видно, что такой перевод темы ему не очень приятен. Но что поделать? Таков его партнёр. «Прямолинейная скотина», как раньше его называл Кавех. — Я не знаю… Мне нужно описать переживания главного героя, но я не знаю, что писать… Меня отвлекает абсолютно всё вокруг, и мыслей здравых никак не приходит, — Кави отводит взгляд, говорит несколько тише обычного. — Помнишь кусок, на котором я в прошлый раз застрял? Так вот, я его одолел, но продолжить не в силах. — Ты когда в последний раз на улицу выходил? — с подозрением интересуется аль-Хайтам. Лицо Кавеха становится задумчивым. — Ну… Когда за продуктами ходил пару дней назад. — Завтра идём гулять, — властно говорит редактор с серьёзной миной на лице. — Вдруг поймаешь чего, как-никак, на дворе осень. Насколько я помню, осенью тебе приходит достаточно мыслей, чтобы написать целый сборник. А пока я выполню свою работу, чтобы завтра быть свободным, к ночи постараюсь закончить, чтобы опять не спать в кабинете. — Ты говоришь это так, будто это спец задание, — прыскает писатель и снова улыбается. — Заботливый, однако. Кавех притягивает его к себе и целует. Его губы сухие, на вкус как тот зелёный чай, который он хлещет вёдрами. Хайтам удовлетворённо хмыкает, отвечая. Колени затекли. Отлично, босс, завтра прекрасно погуляем с больными ногами! Об этом думать не хочется, но мысли лезут. Когда они встают, усталость накатывает сильнее, а кофе, вероятно, уже слегка остыл. Ничего, в студенческие годы было хуже, переживёт. Они ничего не говорят: аль-Хайтам садится обратно к себе в кресло, берёт кофе и отпивает. Вкусно. Всё же остыл, но бодрит. Возвращает в чувства. — Спасибо, — говорит редактор, поворачиваясь на стуле спиной к писателю. — Я запомню твоё обещание, — напоследок говорит Кавех, легко проведя по слегка одеревеневшим мышцам на плечах. — Завтра вместе и погуляем, и отдохнём, так что не вздумай перерабатывать, дорогой. И уходит из кабинета, прикрыв за собой дверь. Комнату заполняет давящая тишина, которую разбавляет только затухающий скрип паркета за дверью. Аль-Хайтам пытается представить, как тот идёт по их скромной квартире, в одних местах забитой всеобразным барахлом, в других — удивительно пустой. Вероятно, под нос мурлычет какую-то приевшуюся песню, которую не так давно слышал на Большом Базаре или с радио. Может, виляет бёдрами, пока идёт. Или пританцовывает. Хм. Аль-Хайтаму хорошо.               До сдачи в издательство остаётся две недели. Кавех судорожно пишет последнюю главу, стучит по клавиатуре несчастного ноутбука громче обычного, а аль-Хайтам с терпением надрессированной овчарки занимается проверкой его текстов. Сейчас лучше не попадаться друг другу на глаза: они оба нервные, уставшие, у каждого что-то да горит по срокам сдачи. Максимум — пообедать. Один раз писатель резко встал и начал измерять квартиру шагами, громко скрипя паркетом. Аль-Хайтам хотел выйти и попросить его перестать, но вариант просто надеть наушники оказался более привлекателен — не хотелось портить себе настроение ссорами, которых он нахлебался в студенчестве и начале карьеры. Да, собачиться по пустякам и иметь громкие обсуждения иногда очень увлекает, но наскучивает. Пару раз Кавех громко хлопал дверью, когда выходил из квартиры. Аль-Хайтам никогда не спрашивал, куда и зачем он ходит. Обосновался в своём кабинете, открывал окно или включал кондиционер, чтобы не задохнуться от духоты в комнате. Большая часть работы приходилась на электронный формат, поэтому выходить из дома было не слишком обязательно. Только за чем-то необходимым, взять то же желание есть. В один момент к нему стучатся. Редактор этого даже сперва не замечает, погружённый в работу. В ушах стояла блаженная тишина, обеспечиваемая звуконепроницаемыми наушниками. Она нарушается, когда кто-то быстро стучит по левому уху. Дятел. — Блять, Тейват вызывает Хайтама со дна Бездны, — встречает его голос Кавеха. Один поворот головы, и появляется лицо. — Кави, я работаю. — Хайтам, время пол третьего ночи. Аль-Хайтам косит взгляд на часы. 2:19. Он не из тех, кто щепетилен даже ко времени, но поиздеваться над партнёром — святое. Поворачивается обратно, уже готовый возразить. — Архонты, не отвечай, — Кавех даёт ему щелбан по голове, на что редактор шипит и хмурит брови. — Спать. — Кавех. — Хайтам. Я вытащу тебя силой. — А не то что? — А не то хуй во рту, — писатель сохраняет непроницаемый вид, и даже по глазам непонятно, серьёзен он или нет. Аль-Хайтам обречённо стонет, массируя переносицу. Когда-нибудь Кавех его убьёт. И своими тупыми шутками, и глупыми ошибками в текстах, и своими действиями, и своим присутствием… — Уточни, в чьём. — Зависит от исхода событий. Теперь в его глазах всё же пляшут маги бездны. Водят в них свои хороводы вокруг чёрного костра зрачка, наделяя взгляд чем-то жгучим, что плавит под своим ударом. Аль-Хайтам привык. Его подобное уже не удивляет и даже не бесит. Он принимает это за должное, что приходит вместе с отношениями с таким человеком, как Кавех. — Ты же понимаешь, что исход в обоих случаях один и тот же. Это не вопрос. Это утверждение. — Абсолютно, — писатель с максимальной серьёзностью, которую выдаёт лишь зверский блеск в глазах, берёт его за подбородок. Аль-Хайтам скривился от неожиданности. — Пошли, пока я тебя не стукнул по голове и не оставил спать на стуле, чтобы завтра у тебя болело всё, чему не лень. — Просто скажи, что ты не можешь уснуть один. — Я не… — вся продуманная и выстроенная комедия разваливается по кусочкам, трескается, как разбитое зеркало. Кавех отводит взгляд, его щёки горят. — Я не… Аль-Хайтам — человек действий. Ему не нравится тратить энергию на пустословие, когда можно просто и ясно, например, показать то, что ему не нравится происходящее. Это Кавех является тем человеком, которому хоть язык отрежь — всё равно будет болтать без остановки. Ему больше нравится, когда его хвалят, особенно публично. Ему нравится, когда ему шепчут на ухо самое сокровенное, что для других казалось бы слишком откровенным или даже запретным: не всю же душу изливать человеку, когда даже собственные тайны кажутся слишком… секретными. Кавеху много что симпатизирует в этом плане. Поэтому он и пишет, чтобы показать, что говорить всё, о чём думаешь, не так уж плохо. А ещё из-за горького ощущения, что люди, вероятно, не примут его таким, каким он хочет быть, не примут то, как он хочет выражаться. — Иди в постель. Я сейчас приду, — просто вздыхает аль-Хайтам, отворачивается и сохраняет документ на ноутбуке. Около него через пару секунд скрипит пол, и в следующие несколько секунд Кавех пропадает из комнаты. Редактор выключает весь свет в кабинете, закрывает окно, от которого веяло приятным холодом. Когда он проходит в их спальню, ему всё кажется слишком… Незнакомым. В последнее время он работал так много, что спал в кабинете. Или не спал совсем. Писатель стоит у незашторенного окна и что-то судорожно пишет на листе бумаги. Точнее, пытается. Ручка останавливается в миллиметрах от бумаги, потом взлетает вместе с рукой Кавеха, который держит руку у подбородка в раздумии, потом снова висит над листком. Даже так Кавех умудряется раздражать и завораживать. Раздражать тем, что он до сих пор не лёг и, вероятно, особо не собирается. Завораживать тем, как он искрится под светом луны, как глубокие тени падают на его плечи и волосы, как, наверняка, грустно блестят его янтарные глаза. — Кави, — подходит к нему аль-Хайтам и кладёт руку на плечо. Кавех вздрагивает от неожиданности, слегка испуганно смотрит на партнёра, а потом выдыхает. Как же он устал с этими сроками, мелькает в мыслях. Потом он прислушивается к себе. Как же я устал. Его возвращает в реальность то, как писатель уткнулся лбом ему в грудь и слабо ухватился за плечи, будто он единственный, что удерживает его от падения. Отстраняется, смотрит на него стеклянными глазами, отводит взгляд и идёт к кровати. Он падает на неё всем телом, что-то мычит и не двигается. Аль-Хайтам проходит к другой стороне кровати, которую Кавех, на самом деле, тоже оккупировал, и залезает под одеяло. Даже не раздевшись. Это сейчас из-за чего-то как-то не важно. Кави прижимается к нему, как прижимается к матери обиженный на мир ребёнок: обвивает его руками и утыкается куда-то в ложбинку между ключицами. Выдыхает, будто в этом объёме воздуха держал весь свой дневной стресс и плохое настроение. — Хайтам, — в ответ ему коротко мычат, обозначая то, что его слушают, — когда всё это закончится? — Что именно. — Ты знаешь. Аль-Хайтам не знает. Его раздражают эти неопределённые вопросы, которые ему иногда задают. Раздражает то, что от него ждут только такого ответа, которого хочет сам человек. И никогда нельзя понять, что будет правильным. — Я не знаю, — сухо отвечает аль-Хайтам, — но судя по тому, как ты себя в последнее время чувствуешь, то скоро. Писатель молчит. Редактор молчит. Потом Кавех отпускает его, переворачивается на бок лицом к окну и выдыхает. — Спокойной ночи. Хайтам молчит. Когда Кави начинает тихо посапывать, он слегка приподнимается с кровати. Смотрит на спящего. Импульсивно прикасается губами к виску и тоже отворачивается. Спокойной ночи.               До сдачи в издательство остаётся пятьдесят два часа. Кавех чувствует себя намного лучше после того, как закончил последнюю главу. Аль-Хайтам, увы, только начинает работать. Сейчас же всё, конечно, проще. Кавех в честь окончания своей работы решил приготовить ужин и не ограничиваться простым «помыть, сварить/пожарить, есть». Тахчин спустя долгое время казался чем-то безумно вкусным. Весь день Кавех был молчалив. Редактор впитывал каждую минуту тишины, для которой ему не приходилось что-либо делать. Работать без каких-либо раздражителей было гораздо эффективнее. Возможно, Кави наконец это осознал. А ему пока можно довольствоваться тем, что аль-Хайтам в этот раз вымоет посуду, пока он будет сидеть на столе и болтать ногами. — Мне кажется, что я что-то забыл, — в один момент нарушает шум воды голос Кавеха. — Если забыл, значит это не было важным, — цитирует аль-Хайтам и ставит тарелку в стойку для посуды, после чего вытирает руки. Кавех поджал губы и задумался, потёр указательным пальцем подбородок и вдруг застыл. Редактор с привычным спокойствием смотрит на то, как на лице писателя расцветают эмоции бутонами лотоса нилотпала в ночи, глаза загораются огнём, а на губах начинает играть задорная и живая улыбка. Выдержка слегка даёт сбой, когда Кавех спрыгивает, резко перехватывает его руки и тянет на себя, заставляя аль-Хайтама обвить его шею. Он оказывается близко-близко, а на губах ощущается чужое дыхание. — Может, сейчас вспомню, вдохновитель ты мой, — он смотрит на него тем-самым взглядом, который может быть расшифрован только как «я дорвался». Кавех — это бомба замедленного действия. Сначала не представляет собой ничего, кроме раздражающей пищалки, а когда уже готов взорваться, превращается в смертоносное оружие. Образно, конечно. Но как можно отказать такому молодому человеку, который тянет тебя к себе с лёгким румянцем на щеках, привлекая своими глубокими янтарными глазами, длинными ресницами и ямочками на щеках? Аль-Хайтам этого сначала не понимал. Не видел вообще никакого смысла в интиме. Ну, физиологические потребности, хорошо. Понял-принял. На этом всё. Потом появился этот индивидуум, перевернул мозговой центр и заставил влюбиться в себя так, как влюбляются школьницы в своих молодых красавцев-учителей. Или как там было в той книге… — Хорош думать, — Кавех скользит пальцами по его шее и зарывается в пепельные волосы, щуря глаза. Слегка тянет за запутавшиеся со временем пряди. В ответ ему слишком красиво выдыхают в лицо и закрывают глаза. — Кави… — только и получается выдавить из себя, после чего возможность говорить пропадает на ближайшие несколько минут, полных лишь вздохов, горячих губ и рук на чужом и собственном теле и жаром в груди. — Помнишь, как я некоторое время назад гнал тебя спать, когда ты опять заработался? — шепчет ему в губы Кавех, улыбаясь и показывая зубы. Уже слегка затуманившийся разум с некоторым усилием находит в библиотеке воспоминаний ту ситуацию. Редактор вспоминает. С плохо скрытым удивлением смотрит на партнёра и выдыхает. Чувствуется, как смущение прокрадывается по шее к щекам, окрашивая скулы в непривычный красноватый. В ответ ему тихо долетает смешок, а руки приятно оглаживают плечи. Так хорошо... Кавех щурится, начиная походить на довольного кота, загнавшего свою добычу в угол. — Как насчёт сейчас? Если тебе не надо опять чахнуть в своём кабинете… — в этот раз инициатором является аль-Хайтам. Жмёт ближе к себе, проводит руками по спине и выдыхает в губы. Писатель принимает это как согласие, в последний раз отрывается, чтобы сказать ещё что-то, к неудовольствию аль-Хайтама. — Ты мне так нравишься таким… Распалённым, видел бы ты себя сейчас, такой краси… — он тихо стонет, когда его кусают за ухо. — А-архонты… Утром аль-Хайтама будет ждать больная спина или поясница. Возможны оба варианта. Но сейчас остатки рациональности рушатся карточным домиком где-то в подсознании, позволяя чувству вырваться из клетки с тремя замками. Уже в который раз, он не против этого. Даже рад.               Дверь открывается резко и быстро, ударяется об стену и объявляет прибытие урагана по имени «Кавех». — Я вспомнил. Мне нужно написать посвящение. До сдачи в издательство остаётся тридцать шесть часов. Аль-Хайтам устало проводит по пришедшему взглядом, нажимая на "сохранить" на своём ноутбуке. Тот напряжённо гудит. Кавех сегодня громкий, бьёт своим голосом по барабанным перепонкам с такой силой, что редактор даже кривится. Сроки поджимают настолько, что поспать начинает казаться невыполнимой мечтой. А редкие солнечные дни поздней осени, в которые он мог бы по своему обыкновению спать где и когда угодно, увы, проходили быстрее, чем он заканчивал работать. В Сумеру осенью хорошо. Особенно сейчас, когда на улице ни жарко, ни холодно — может разморить в считанные минуты. Поэтому аль-Хайтам запирается в кабинете с кондиционером на максимум, охлаждает мозги и продолжает насиловать бумаги на своём столе и свою клавиатуру. — И на что мне эта информация? Иди пиши, что, — бесстрастно говорит он, складывая отчёт в слегка неаккуратную гору бумаги и книг. Кави плохо на него влияет. — Я занят. — Как писать посвящения, — это больше даже не вопрос, а если и вопрос, то риторический. Писательская душа жаждет внимания от закрывшегося от мира сего человека, который своим присутствием может дать ему и пищу для размышлений, и раздражение, и вдохновение. Невольно вспоминается студенчество. — А как писать книги? — отвечает вопросом аль-Хайтам, откинувшись в кресле и тяжело выдохнув. — Ты же имеешь цель, с которой ты пишешь. Должна быть и та, для кого ты это делаешь. Там, не знаю, хоть коту в приюте посвяти свою книгу. Кавех заинтересованно сверкнул глазами. Аль-Хайтам снова прошёл цикл от раздражения к принятию. — Мы можем взять кота, когда всё это закончится, если ты пообещаешь смотреть за ним. Я за ним ходить не собираюсь. — Вот и назову его «Бестия», чтобы заставлял тебя бегать по квартире и орать «стоять, Бестия!», — писатель рассмеялся, и на лице аль-Хайтама незаметно промелькнула улыбка. Он не удержался. Всё. Ладно. Нельзя прогибаться. — Как знаешь. А теперь, прошу, мне надо работать. Я никогда не писал художественных произведений, только анализы. Здесь я могу помочь только теорией. — Я приму любую твою помощь, прошу, я так устал. Кавех внезапно погрустнел, лицо его вытянулось и будто высохло. Он подошёл сзади и упал головой на плечо аль-Хайтаму, на что тот вздохнул и одной рукой начал перебирать волосы партнёра. — Посвящения авторы пишут из-за того, что очень благодарны людям за то, что они привнесли в жизнь во время работы. Или просто очень помогли с книгой, не знаю, идею подогнали. Меня не приплетай, потому что при выходе книги я — только твой редактор. И особенно по имени, меня знает большое количество людей, и это может послужить поводом для слухов. Нам этого не надо. — Иногда хочется сделать так, чтобы люди просто восприняли это как должное, — ворчит Кави ему в плечо. Он звучит слегка зло, раздражённо. — Хотел бы я приписывать тебя в соавторстве, чтобы доказать, что без тебя я бы совсем на дно скатился. Аль-Хайтам молчит. Думает. Анализирует услышанное по своему рациональному обыкновению. Кавех тоже молчит. Дышит. Пытается отогнать пришедшие в голову страхи публичности и конца карьеры только из-за того, что полюбил самого душного, но умного и приятного человека всего Тейвата. Им точно нужен кот. — Тебе стоит подумать об этом подольше, — в конце концов говорит редактор. Он поворачивает голову к партнёру, который поднял голову с плеча пристально смотрел на него слегка потухшим взглядом, который бывает у него только при сильной усталости. — У тебя ещё есть время. У нас. Он опустил взгляд куда-то в пол. Аль-Хайтам продолжал смотреть на него с непроницаемым видом. Тихо. Только пол поскрипывает от того, как Кавех переминается с ноги на ногу. — Ты прав, — говорит Кави и отстраняется, прогибается и тихо хрустит спиной. Аль-Хайтаму снова захотелось выпрямиться. — Спасибо. Не забудь поесть. Финальным штрихом он прикасается губами к макушке своего редактора, после чего менее энергично выходит из комнаты. Забывает закрыть за собой дверь. Аль-Хайтаму даже как-то… Без разницы. Удивительно. Вечером аль-Хайтам подходит к его столу, смотрит на исписанные кривым почерком бумаги, на которых ясно повторялось одно слово: «моему». Кавех ушёл в их библиотеку, судя по скрипу половиц, и расхаживает между полок. Редактор со слегка заинтересованным видом смотрит на мелькающие перед глазами фразы и понимает: у Кави дело идёт медленно. Посвящения писать трудно. Кавех их, по крайней мере, обычно, не писал. Вместо этого добавлял на первую страницу какую-то шутку или короткую историю, что часто завлекало читателей. И то правда, он часто включал элементы юмора, может даже сатиры в свои произведения, за которые ему могли бы отказать в публикации. Все эти шутки аль-Хайтам знал и некоторые из них и правда удостаивались мимолётной улыбки. — Хайтам! — вдруг раздаётся сзади, и тот понимает, что не услышал его шагов. Он поворачивает голову, и к нему быстрым шагом летит Кавех. — Не смотри! Это личное! Я должен сам придумать посвящение! Кыш! Осуждаю! В словах слышится некоторый упрёк. Аль-Хайтам хмыкнул, но не двинулся с места. — Хорошо, — просто говорит он. Кавех недоверчиво устраивается на своё место, буравит взглядом партнёра и нервно крутит на пальце волосы. Аль-Хайтам протягивает руку и кладёт её ему на голову. Писатель застывает, а глаза расширяются в удивлении. Какой экспрессивный. Мой, думает он. — Кави, я уверен, что у тебя получится, — похвала слетает с языка удивительно просто, а волосы под ладонью кажутся мягче обычного. — Всегда получалось. Обещаю не смотреть, когда мы пойдём сдаваться. После этого убирает руку. Кавех непроизвольно тянется за ней, с каким-то зачарованным видом смотря на Хайтама. Вдохновился. Отлично. Молодец. Редактор больше не говорит ни слова и поворачивается, чтобы уйти. Писатель что-то быстро шепчет. Аль-Хайтам оборачивается. — Ничего-ничего, мысли вслух, иди… — голос звучит растерянно. И аль-Хайтам уходит в свой кабинет. Над собственничеством всё-таки надо поработать, мелькает в мыслях, когда он садится у стола, по крайней мере, предупредить об этом Кави. А потом понимает, что, вероятно, его слова были восприняты как редкое признание в любви. — Ну и пусть, — говорит больше себе, чем кому-то редактор, пока что-то тёплое разливается в душе.               День сдачи в издательство. Кавех из-за чего-то взволнованнее обычного. Обычно он ограничивался нервным распитием кофе или ранним подъёмом. Сейчас же он ходит по квартире с непривычной быстротой, постоянно проверяя свою пачку с документами и то, как отредактированный текст переносится на флешку. Аль-Хайтам молчаливо смотрит на его метания. Почему-то он может почувствовать это облако переживаний, которое опустилось на помещение. Всё было настолько странно, что Кавех проснулся раньше него на полчаса и даже не разбудил его при подъёме. Хотя всегда будил даже одним резким движением или скрипом половиц под ногами. Писатель говорил ему, что это не важно. То, как он ведёт себя в дни сдачи или публикации. — Это просто то, как мой организм реагирует на стресс, — сказал он несколько лет назад, когда был в похожей ситуации. — Ничего необычного… Просто иногда эмоции контролируют меня больше, чем я их. — Тебе не кажется, что это слегка ненормально? Кавех тогда посмотрел на него с нескрываемым возмущением. — Нет, мистер я-непробиваемая-стена-Хайтам. Больше редактор не говорил подобного. Что-то подсознательно сообщало ему, что это совершенно неэтично. Уже в край. Поэтому сейчас он ограничивается еле заметным сочувственным взглядом и кружкой зелёного чая, которую Кавех принимает без вопросов. На часах всего восемь тридцать четыре, когда они выходят из дома по отдельности. Сначала аль-Хайтам, через двадцать минут Кавех. Утром всегда слишком много людей и любопытных глаз, на которые вместе попадаться не хотелось. Главное, чтобы писатель опять не забыл свои ключи. На улицах Сумеру шумно, гудит рой машин, а поздняя осень окутывает холодом. Деревья до сих пор зелёные, но слегка побелели из-за заморозков. Солнца с утра нет, лишь сероватые облака, нагоняющие неприятные ощущения. Он не думает, где сейчас Кавех. Он знает, что сейчас он придёт в издательский дом «Академия», поздоровается с сонными коллегами и сядет читать. Как обычно. Никто не спросит аль-Хайтама, как у него дела, не осведомится, как идёт работа. Для других он нелюдим, высокомерен и закрыт, остёр на язык в спорах и просто ужасный собеседник. Когда Кавеха спрашивают, почему он выбрал именно такого человека себе в редакторы, он лишь закатывает глаза и говорит: — Он хотя бы сдаёт всё к назначенному сроку. Хотя тяжело иметь в редакторах людей, которые ни капли не понимают искусства. И ему верят. Как такому, как Кавех, не поверить? Воодушевлённый, энергичный, привлекательный молодой человек, произведения которого имеют тонкий скрытый смысл, над которым ломают головы некоторые критики. В основном вежливый, многословный и талантливый, покоритель женских сердец и прекрасный человек. Полная противоположность тому, с кем он работает. А ругаться на публике — простая привычка, выработанная со временем, чтобы никто не узнал их маленький секрет, который они хранят за стальными дверями. Кави влетает в «Академию» вихрем пыли с улицы и холодным ветром. Его причёска, над которой он работал всё утро, слегка растрепалась, а сам он выглядел так, словно шёл быстрым шагом всё это время. Аль-Хайтам оценил актёрскую игру. Если бы он не знал его так близко, не заметил бы подвоха. — Простите, сегодня такой насыщенный день, я никуда не успеваю, — со слабым смехом говорит Кавех, разряжая рабочую обстановку организации. В приветствие он лишь кивнул аль-Хайтаму, который несколько секунд буравил в нём дыру своими глазами. Удачи, желает ему Хайтам этим жестом. Спасибо, Кави щурит глаза и отворачивается, подходя к начальству. Начинается час агонии. Кавех о чём-то шепчется с издателем, тычет пальцем черновик и на монитор, на удивление мягко жестикулирует. Обычно он размахивал руками, предоставляя работникам настоящее шоу. Вероятно, теперь все думают, что тот сломался. Аль-Хайтам привычно сидит в стороне и читает первую попавшуюся книгу, которую взял из библиотеки перед выходом. Слова перед глазами расплываются от усталости и странного ощущения нервозности. Спать хочется безумно. Сейчас бы домой... Не впервой. Почему-то находиться с Кавехом на публике становилось всё сложнее. И ограничивать себя тоже. С течением времени рациональность и стабильность притеснялись бурными эмоциями партнёра, это качество ему передалось в лёгкой форме. Как и Кавеху — тот хотя бы стал мыть за собой посуду и убирать своё рабочее место раз в неделю по средам. — Простите… Аль-Хайтам поднимает взгляд от книги и видит перед собой неловко стоящую перед ним молодую девушку. Кажется, её зовут Катерина. Почему-то каждый раз, когда он идёт сдавать бумажные отчёты или флешки к коллегам или к деловым партнёрам, он всегда встречает её. Даже в других регионах. — Я вас слушаю, — он закрывает книгу и придерживает нужную страницу большим пальцем. Ему уже не нравится этот разговор. — Можно у вас кое-что спросить? — Вы уже спросили, — аль-Хайтам придаёт лицу привычный другим людям невозмутимый вид. Девушка мнётся, теребит пальцами своё тошнотно-зелёное платье. Редактор смутно понимает, что она сейчас скажет. И его догадки оправдываются. — Вы случайно не будете свободны вечером на этой неделе? — Случайно нет. Я только что закончил редактуру нового произведения господина Кавеха, и мне нужно написать ещё несколько отчётов, после чего я бы предпочёл остаться дома и потратить время на себя, — ни капли эмоции не проскальзывает между слов. Он словно натасканная собака, хозяином которой и является. — Если это рабочий вопрос, то напишите мне по почте, она есть в базе данных организации. Отвечу, когда освобожусь. — Это не рабочий вопрос, нет-нет… — Катерина смущённо и неловко смеётся, накручивает на палец прядь тёмных, как смола, волос. — Простите, я занят, — аль-Хайтам не желает продолжать этот бесмысленный разговор, поэтому снова открывает книгу и поправляет очки для чтения. — Если на этом всё, то я бы желал вернуться к моему занятию. Девушка слегка побледнела, потом зарделась от фразы «занят». Ему не важно, как она это поняла. Всё равно — это не имеет значения, пока его конфиденциальность и сохранность домашней жизни не нарушается. — И-извините за беспокойство, господин аль-Хайтам, — она кивает головой и мелкими быстрыми шажками удаляется из комнаты. Настроение окончательно испортилось, а читать перехотелось. Кавех до сих пор говорит с начальством, и без него становится как-то… Грустно. Слова пляшут на бумаге. В помещении прохладно — это единственное, что помогает ему не засыпать. Иначе он бы уже видел десятый сон. Иногда иметь способность спать где и когда угодно не была хорошим качеством. Аль-Хайтам пытается вспомнить последний раз, когда подобное происходило. В голове пусто. Внутри тоже. Взгляд бездумно скользит строка за строкой, а редактор не вникает в содержание. Почему-то хочется прийти домой, лечь на кровать, затащить туда Кавеха и просто спать до отвала. У него сегодня, как-никак, должен быть заслуженный выходной! — Господин аль-Хайтам! — звучит знакомый голос, и редактор едва поворачивает голову в сторону. Писатель машет ему рукой, чтобы он подошёл. Видимо, все вопросы были решены, и оставалось только обмолвиться словечком с издателем. Формальности на публике, как же это всё… Надоедает. И он встаёт на ноги. Говорить с издателем оказывается так же тяжело, как и с Катериной. Ему задают одни и те же вопросы уже который год, они получают один и тот же ответ. Кавех странно тих всё это время. В конце концов, всё утверждено. Срок, в который им сообщат о дате публикации, назначен. Максимум две недели. Эти две недели будут полны переживаний Кавеха о том, что его творчество ничтожно. Аль-Хайтам будет снова запираться в кабинете и не сможет помочь ему в этом, потому что ему нужно работать. Одним гонораром не наешься, каким бы большим он ни был. Кавех придёт к нему подвыпившим, жалуясь на жизнь и едва не умоляя аль-Хайтама не уходить. Тот будет гладить его по голове и молчать, смотря на свой незаконченный отчёт или книгу. К утру эта ситуация канет в лету, и ни один из них не будет об этом говорить. Будто этого вообще не происходило. Кави прижимает к груди тубу с бумагами и документами, в другой его руке ноутбук в портфеле, который он потом отдаст аль-Хайтаму, потому что «не ему же одному всё это таскать». Но это потом. Поэтому в тот момент, когда они оказываются на улице, редактор молча смотрит на писателя. Тот смотрит в ответ. На его лицо впервые за день мелькает свет искренней, счастливой улыбки. Негласное обещание завести питомца наконец превращается в явь.               До сообщения даты публикации остаётся примерно несколько дней. Бестия в их доме за столь малое время изучила каждый уголок квартиры. Эта кошка была единственной женщиной этого дома, и это было заметно по тому, как она первое время шарахалась от новых хозяев. Но, так или иначе, её любили и Кавех, и аль-Хайтам, как бы не отнекивался последний. Иногда он даже завидовал. Особенно когда Кави преспокойно сидел на их диване с Бестией на коленях, пока перед ним на ноутбуке играл какой-то идиотский фильм. Теперь на устройстве ещё больше наклеек, чем обычно. А аль-Хайтам в это время с видом грозовой тучи заваривал себе кофе в турке. Жаловаться-то он не жалуется, но, изучив его повадки и скрытые реакции, Кави знал, как его утешить. Если это и было утешением, надо было над этим ещё поработать. Если в студенчестве они друг друга на дух не переносили, то спустя больше чем декаду со знакомства всё стало слегка проще. Особенно учитывая то, что совместное проживание заставило их обменяться повадками или же подстраиваться под них. Через некоторое время Кавех принял и наличие в доме только нескольких кружек и тарелок, и беговой дорожки, и слишком идеальной библиотеки. Он привносил в эту скукоту и аскетизм что-то своё: картины его знакомых-художников, искусственные цветы, специальную полку со своей «нескучной» литературой, смешные зубные щётки с тиграми и светящиеся гирлянды на стене гостиной. А теперь с ними была Бестия. Небольшая пепельно-серая кошка с янтарными, как у Кавеха, глазами. — Это будет наш ребёнок, — довольно и тихо сказал Кавех в зоомагазине, гладя животное свободной рукой. Когда он повернулся к аль-Хайтаму, тот закрыл лицо рукой в притворном раздражении. На самом деле, как понял писатель, он пытался скрыть румянец на щеках. — Ненавижу тебя, — излишне серьёзно говорит аль-Хайтам, оклемавшись, и Кавех на это фыркает. Напоминает, что вокруг люди. А вот взглядом он отвечает «я тоже тебя люблю». Иметь кошку затратно. Их первый поход в магазин обошёлся в круглую сумму моры, которую, с тихим вздохом, оплатил аль-Хайтам. Кавех же светился от нескрываемой радости. Это замечали некоторые люди, которые встречались им по пути. Пара из них знала писателя как творца, и с широкой улыбкой пытались получить от него внимание. Вид его редактора с коробками и кошкой в переноске стоил всех этих пустых разговоров. А сейчас, когда аль-Хайтам наконец-то освободился от оков бюрократии, можно было лежать на диване втроём и заниматься важнейшим ничего-не-деланием. Бестия тихо мурчала под заботливой кавеховской рукой, которая бездумно проводила по шерсти кошки. Сам Кави тихо напевал какую-то песню, а Хайтам закрыл глаза и просто существовал. Идиллия. — Как думаешь, про что мне написать в следующий раз? — тихо спрашивает Кавех. Аль-Хайтам приоткрывает глаза и встречается взглядом с партнёром, который с полусонной улыбкой повернул к нему голову. Он сидел спиной, так что аль-Хайтам мог чётко видеть его профиль: слегка заострённый нос, исчезающие синяки от бессонных писательских ночей под прищуренными глазами, изгиб покусанных губ… — Мне, конечно, нравится то, как ты меня рассматриваешь, но было бы неплохо получить ответ, — издаёт смешок писатель. Бестия в поддержку мяукнула с колен Кавеха. — Кхм, — аль-Хайтам отводит взгляд. — Я не в праве решать, что тебе писать. Это должен решить ты сам. Тем более, мы ещё не знаем новых сроков, поэтому намечать план сейчас — сомнительная идея. — Ты прав, — он вздохнул. На самом деле, спать хотелось довольно сильно. Надо было чего-то бодрящего, но он уже выпил чашку кофе сегодня утром, которую ему любезно сварил Кави, полусонно таскаясь по кухне и шлёпая босыми ногами по плитке, пока Бестия громко мяукала и просила еды. Выглядела эта сцена очень по-домашнему. Аль-Хайтам, тогда ещё тоже слегка сонный, даже улыбнулся, опираясь локтями о столешницу. — Судя по твоей улыбке, ты либо придумываешь злорадный план по свержению начальства в «Академии», либо тебе очень нравится то, что ты видишь, — Кавех поставил перед ним чашку, после чего сел прямо на столешницу. Редактор даже бровью не повёл. «Защита» ещё не включилась, можно было насладиться ощущением открытости и некоторой свободы. — Не драматизируй, — отозвался Хайтам и закрыл глаза, отпивая из чашки. Бестия недовольно мяукнула с пола. — Кави, надо покормить кошку. Я предупреждал, что бегать за ней я не собираюсь. — Тебе она нравится, просто ты в этом не признаёшься. Ещё чуть-чуть, и будешь любить её больше, чем меня, и я останусь один-одинёшинек… — Кави. Никуда я не денусь. Бестия — всего лишь кошка. А ты — человек. Я не зоофил. — Архонты, спасите меня от этой незавидной участи быть с тобой по собственной воле… Бестия снова недовольно мяукнула и зацепила лапой ногу. Кавех шикнул, но всё-таки слез. Аль-Хайтам решил ещё немного поиздеваться: — О нет, теперь я совсем один, мой партнёр променял меня на кота, — заговорил он таким же тоном, с которым обычно жаловался писатель. За это на него метнули злой взгляд и показали средний палец. Где-то слева начинает жужжать телефон. Аль-Хайтам будто пробуждается ото сна, полного воспоминаний. Писатель устало стонет, кошка спрыгивает с его колен и отправляется в путешествие по квартире, пока он тянется за мобильным. Даже не смотрит на имя контакта, просто отвечает и наваливается обратно на аль-Хайтама. — Да? Ах, это вы, здравствуйте, — Кавех заметно взволновался. Аль-Хайтам старался даже не дышать. — Да? А на какую дату? Восьмое декабря? Хорошо, да, конечно. Мне позвонить?.. Хорошо. Благодарю вас! Аль-Хайтам подозревает, о чём и с кем говорил его партнёр. Ожидания оправдываются, потому что в следующее же мгновение Кавех поворачивается, накидывается на него и стискивает объятиях, хихикая, как ребёнок малый. — Одобрили без поправок, Хайтам! Без правок! Впервые! — горячо и быстро говорит писатель. Снова заливается искренним счастливым смехом. Аль-Хайтаму это всё ещё непривычно, но улыбка всё равно наплывает на лицо. — Я же говорил, — вздыхает редактор. — Поздравляю с новым уровнем, Кави. — Ой да, опять ты за своё, — Кавех показывает ему язык. Селестия, он и вправду ребёнок. — Я ожидал что-то из разряда «молодец, Кавех», или «я так горжусь тобой, Кавех», или «я тебя в награду отведу в тот дорогой ресторан, о котором ты говорил, Кавех, а потом тра…» — Ты же помнишь, что я скуп на комплименты, — останавливает его тираду аль-Хайтам на самом удачном месте. — Всё равно. Архонты, гора с плеч с этими сроками… — он сухо целует аль-Хайтама в шею и остаётся лежать на плече. — Публикация в бумажном и электронном виде будет восьмого декабря. И всё. Потом у меня раскумар и снова работать. Слушай, а давай куда-нибудь съездим, а? На недельку. Например, на горячие источники. — А твой гонорар это покроет? А куда мы денем Бестию? А мои отчёты? — начинает противиться редактор. Его затыкают поцелуем в губы и последующим щелбаном. — Блять, аль-душнила, забудь о своей работе хоть на минуту. Да, покроет. Бестию я отдам Тигнари, они найдут общий язык. Отчёты подождут, возьми один из своих накопившихся отпусков, у тебя их там месяц минимум. Аль-Хайтам молчит. Думает. Кавех покорно ждёт, смотрит ему прямо в глаза, не мигая. Кошка снова прыгает на диван и довольно мяукает. — Я подумаю… — Не подумаешь, а согласишься без пререканий, дорогой. — Кави… — Никаких «Кави»! Мы едем отдыхать — и точка. Редактор сокрушительно вздыхает и бурчит «ладно». В этот раз он бессилен. За это писатель награждает его лёгким поцелуем, а Бестия тычет своей мордочкой ему в руку, подставляясь для того, чтобы её погладили. Поддаваться слабостям, оказывается, не так уж и плохо.               До публикации остаётся 3 дня. Кавех в приподнятом настроении вальсирует с аль-Хайтамом по их библиотеке, пока на проигрывателе играет старая пластинка. Он, между прочим, не умеет. Наступает редактору на ноги, извиняется и смеётся, когда аль-Хайтам долго сверлит его тем самым нечитаемым взглядом, по которому не понять, злится он по-настоящему или нет. Тем не менее, он не отрывается ни на шаг, заученными за годы движениями плывёт по ковру комнаты, выводя строгий квадрат. Хорошо. Окно в библиотеке в кои-то веки открыто, холодный воздух, скопившийся у пола, морозит ноги. У Кавеха руки такие же мёрзлые, а у аль-Хайтама тёплые, как у кружки с остывшим чаем. В плечах меньше напряжения, чем обычно, хотя он и вытянут в струнку во время танца. Писателю хочется научить его не просто водить носками по дереву, но и ощущать это невесомое, лёгкое чувство того, что они в мире совершенно одни. За исключением Бестии — она вьётся под ногами, игриво запрыгивает на них и цепляется за одежду. Кавех от этого заливисто смеётся, а аль-Хайтам молчит, но всем своим видом показывает, что у него двоякие чувства. Когда музыка заканчивается, Кавех грационо вырывается из чужих рук, ставит другую и возвращается обратно, чтобы почувствовать одну руку в тепле чужой, а другую — на бедре. — Интересно, что будет, если я захочу выучиться танцевать какой-нибудь Сабзеруз? Возьму у Нилу пару уроков, и тебя с собой прихвачу, будет учить тебя чувствовать движения. — Мне и этого достаточно, — отвечает ему аль-Хайтам. — Тем более, в такие моменты мне не приходится думать. — Ого, аль-душнила умеет отключать мозговой центр и отдаваться чувствам! — писатель удовлетворительно хихикает, после чего прокручивается под рукой партнёра и возвращается на место, между тем убедившись, что он наступил ему на ногу. Улыбается с лёгким коварством. Аль-Хайтам перехватывает инициативу, хватает его и слегка приподнимает над полом и делает один поворот. Кавех вскрикивает, и даже от такого лёгкого действия у него кружится голова. Он уже не знает, от чего именно: от неожиданности, от нахлынувшего смущения или всего сразу. Редактор даже выдавливает из себя смешок, радуясь тому, как писатель пытается восстановиться. — Кто сказал, что я не умею? — удовлетворительным тоном говорит аль-Хайтам, снова подняв их руки обратно. — Я чувствую себя на своём месте, и мне очень даже… Нравится. — А теперь заткнись и дай мне насладиться этим моментом. Селестия, ты наконец-то заговорил о том, как себя ощущаешь!.. Аль-Хайтам, не желая больше слушать его треплю, накрывает его рот своим. Бестия даже не прыгает на них снова, будто понимая интимность этого момента.               День публикации, 7:49 утра. Кавех ещё спит, укрывшись одеялом по самый нос. Вероятно, когда он проснётся, будет жаловаться, что опять отлежал себе всё, что можно, а аль-Хайтам будет молча рассматривать следы от подушки на его лице и руках, попивая тот приевшийся зелёный чай, который обычно пьёт его партнёр. Редактор бодр как всегда, привыкший вставать на почти рассвете даже в редкие выходные дни. На его столе лежит новенькая копия книги Кави, которую тот получил ещё вчера после быстрых поздравлений от издательского дома. Когда он открывает экземпляр, на первой странице его встречает посвящение со спешной карандашной пометкой и засушенная падисара. На лице расцветает слабая, но нежная улыбка. «Моему вечному сопернику аль-душниле, склонившемуся поздним вечером над моей рукописью и доказавшему мне, что я делаю всё правильно.» Твой Кави.