Бракованный дуэт

Сукуна докуривает третью по счету сигарету и, не церемонясь, топчет подошвой ботинка окурок прямо на тротуаре. Это еще не предел. За последний час, что он вынужден торчать возле ублюдского университета, нервы натягиваются так, что охота выкурить что-то поядренее обычных сигарет, но он пока сдерживается. Полиция нравов не дремлет, и некоторые из студентов уже косо на него поглядывают, толпясь кучками неподалеку. Взрослый мужик с крашеными светлыми волосами, прислоняющийся задом к огромному черному внедорожнику, явно привлекает внимания больше, чем хотелось бы. Но ему наплевать. Вертеть он хотел всех этих студентиков на детородном органе, а одного из них, кстати, вполне даже физически, а не фигурально выражаясь. Сукуна злится, Сукуна в бешенстве, Сукуна — самую малость, даже признаваться себе не хочет, но соскучился. Ладно, очень сильно соскучился. Так, что до сих пор не решил, чего ему хочется больше — как следует втащить виновнику своей головной боли или же сжать его в объятиях до хруста, чтобы хрупкие косточки на грязный асфальт осыпались, отыграв симфонию для его порушенной к хренам нервной системы. Реквием по самообладанию и самоконтролю, которые и так никогда не были его преимуществом, а теперь и вовсе превратились в ничто. Потому что рядом с Мегуми невозможно себя контролировать. Потому что без Мегуми под боком обладать здравым рассудком — это что-то от класса ненормального, подвида несуществующего. Студенты юридического галдят, вываливаясь из массивных дверей. Топают по лестнице вниз, и Сукуне не составляет труда отыскать среди десятков других одну единственную растрепанную макушку. Его панацея идет. Хмурый, как обычно, словно под аккуратный носик ему кучку дерьма подсунули. Сукуна очень старается держать себя в руках, но сердце начинает стучать так быстро, точно хочет с боем прорваться через клетку ребер и кровавой беспорядочной массой рухнуть под ноги тому, кто единственный имеет над ним власть. У Мегуми маленькая складка меж тонких бровей появляется пока он слушает бестолковый треп своих друзей. Сукуна смотрит на них мельком. На младшего брата ему сейчас глубоко фиолетово, на рыжую девчонку с шилом в тощей заднице и вовсе всегда было плевать. Они несущественны, совсем не имеют значения, пока есть он — гребаный, Фушигуро, мать его, Мегуми. Выглядящий безупречно в своих джинсах, облепляющих длинные стройные ноги подобно второй коже. На плечах Сукуны они, кстати, смотрятся еще лучше. Он скользит пристальным взглядом выше, туда, где ширинка джинсов скрывается под белой не заправленной рубашкой. Эта легкая небрежность и привычный беспорядок иссиня-черных волос вызывают у Сукуны обильное слюноотделение, с которым он пытается бороться. Блядь, он давно вырос из возраста, когда член как по команде встает на каждую проходящую мимо смазливую физиономию. Он давно не нуждается в чужом внимании — может получить его, когда захочет. Но… речь ведь о Мегуми, а с момента, как этот мальчишка появился в жизни Сукуны, прежние правила и законы перестали работать. Он замечает его сразу — сложно игнорировать человека, взглядом сверлящего в тебе дыру. Что-то тихо говорит друзьям, и те синхронно поворачиваются. Рыжая закатывает глаза, а Юджи усмехается. Иди нахрен. Просто, сука, иди нахрен. Ты нас познакомил. Из-за тебя начался этот пиздец, который длится уже два года. Из-за тебя жизнь разделилась на до и после, хотя в редкие моменты, стоя перед зеркалом и врубая откровенность на полную, Сукуна готов честно самому себе признаться, что до Мегуми и не жил вовсе.       — Зачем ты приехал? Как пенопластом по стеклу. Или как самый желанный и сладкий звук, ласкающий уши, отравленными бабочками оседающий где-то в районе желудка. А от переполняющего счастья блевать обычно хочется или это тоже побочный эффект? Сукуна не отвечает, до конца не уверенный, что не обматерит его или не врежет для профилактики. Стереть эту непроницаемую маску с красивого лица хочется жесть как. Но стоит представить, как тяжелый перстень на пальце разбивает пухлую губу и оставляет рваную царапину на бледной гладкой коже — мир плывет перед глазами. Сукуна никогда такого не сделает. Не потому, что гуманист до мозга костей, верит в мир во всем мире и приносит в него только хорошее. Ударить человека ему не составляет труда, но с Мегуми все по-другому. Потому что Мегуми и сам другой — гораздо более важный, чем все остальные вместе взятые.       — Сядь в машину, надо поговорить, — сталью в голосе впору глотки врагам вспарывать, но Мегуми не ведет и бровью. Только губы свои поджимает в тонкую линию, и как же Сукуне сейчас хочется его поцеловать. Голодно вгрызться в этот сладкий рот, к которому он не прикасался неделю. Семь гребаных дней, а по ощущениям целая вечность, пропитанная бессонными ночами и максимально бесполезными и просранными зря днями. Потому что, как внезапно оказалось, без Мегуми все как-то перестает иметь значение.       — Мы уже поговорили, — Фушигуро почти усмехается. Почти, потому что это нервное дерганье уголком губ и усмешкой-то не назовешь. Ноль эмоций на лице, и хоть режь его, отпинай до смерти, а все равно никак слабость свою не проявит, ничем себя не выдаст, даже если ему так же хреново. Сукуна знает. Успел выучить.       — Ты свалил, хлопнув дверью. Это не считается разговором.       — Во-первых, я ничем не хлопал, мне ведь не пять лет, — запущенный булыжник так метко летит в огород Сукуны, что даже самую малость стыдно. — Во-вторых, я не имел, как и сейчас не имею, абсолютно никакого желания выслушивать твои ничем необоснованные обвинения, — Мегуми демонстративно разворачивается, даже шаг успевает сделать, но широкая ладонь резко хватает его за запястье и дергает назад. Контраст загорелой и бледной алебастровой кожи настолько яркий, что выть хочется. — Отпусти.       — Если скажу, что мне жаль, ты перестанешь выебываться и поедешь со мной? — Сукуна шипит ему на ухо, наклоняясь слишком близко. Горячим дыханием обжигает ушную раковину, едва ее мокро не облизывает, но с большим трудом сдерживается. Они привлекают ненужное внимание, люди уже начинают на них оглядываться.       — Тебе не жаль, — Мегуми чуть отстраняется и смотрит на него прямо своими темными бездонными глазами, на дне которых в омуте черти плещутся. Сукуна не разбирается в драгоценных камнях, но холодная красота сапфиров давно впилась ему крюком куда-то под ребра и подвесила над землей так, что не двинуться. — Тебе никогда не бывает жаль, — у Мегуми в голосе ни грамма эмоций, и от этого показушного льда Сукуна заводится еще больше. Он знает, что проебался. Знает, что не должен был устраивать ему скандал, приревновав к какой-то телке. Мегуми ведь просто сидел у бара, а она подошла поздороваться. Однокурсница. Выпить вместе предложила. Слюной на него исходила и так откровенно поедала глазами, что тошно становилось. Интересно, Сукуна тоже выглядит так же глупо и безнадежно, когда пялится на него? Мегуми вздыхает, показательно медленно вытаскивает запястье из крепкой хватки и делает шаг. Сукуна думает, как сильно ему потом влетит, если он сейчас просто закинет его себе на плечо и понесет, куда глаза глядят. Но Мегуми, как и всегда, удивляет его. Обходит машину спереди и молча садится на пассажирское сиденье. Идеальный. Такой идеальный, что выть хочется. Что такого хорошего Сукуна натворил в прошлой жизни, что в этой боги оказались к нему так благосклонны и послали такое чудо?       — Просто признай, что тоже соскучился, — Сукуна открыто скалится, устраиваясь за рулем. Косит взгляд набок, на сидящее рядом совершенство и все еще с огромным трудом сдерживается, чтобы грязно не поцеловать его прямо здесь. Во дворе университета.       — Не хотел, чтобы на нас и дальше таращились, — Мегуми пожимает плечами, а в голосе такое откровенное безразличие, что любой другой бы, наверняка, поверил. Повелся на этот показательный похеризм, только Сукуна уже научен горьким опытом. Он знает, когда Мегуми говорит правду, а когда делает все возможное, чтобы вывести его из себя. Машина выруливает с парковки и летит по улицам так быстро, словно за ними адские гончие несутся. Сукуне все еще глубоко наплевать на правила дорожного движения и водителей, матерящихся ему вслед. Гораздо важнее пацан, сидящий рядом так преступно близко. Достаточно лишь наклониться, провести носом по шее и вдохнуть умопомрачительный запах, позволяя ему на несколько долгих секунд напрочь отрубить все электропитание в мозгу. Полный ноль. Вакуум. Мегуми продолжает молчать, испытывая его терпение. Сукуна продолжает бросать на него быстрые взгляды, получая моральное наслаждение от вида поджатых губ и нахмуренных бровей. Острая линия челюсти и скул манит, вызывает желание вылизать, оставить на бледной коже расцветающие бутоны кусачих поцелуев. И он это сделает. Непременно сделает, как только получит прощение своего драгоценного мальчика. Он ведь виноват. Очень сильно виноват. Наорал на него, начал обвинять во всем, приписывая несуществующие романы с абсолютно левыми девицами. Перенес проекцию своего образа, глупо решив, что остальные такие же прогнившие изнутри, как и он сам. Сукуна привозит его в центральный городской парк. Людей здесь жопой жуй, мамаши прогуливаются со своими детьми, школьники шумят, дряхлые старики с палками наперевес едва волочат ноги. Сукуна ненавидит такие людные места, но этот парк — особенный. Потому что здесь он его впервые увидел. Наткнулся взглядом на высокого стройного пацана, выгуливающего своих собак, и понял, что пропал навсегда. Вот так с разбега вписался в бетонную стену непроницаемого взгляда синих глаз, на солнце превращающихся в два драгоценных камешка. Мегуми тогда смотрел со скепсисом, пока Сукуна нес откровенную херню, а его церберы громко дышали и скалили зубы, явно собираясь разорвать надоедливого человека на части. Милые собачки, ничего не скажешь. Он даже к ним подход нашел, не сдавался и пытался раз за разом, просто чтобы угодить Мегуми. Теперь эти адские гончие мирно храпят на его груди и бедрах, когда Сукуна заваливается уставшим на диван.       — Я когда тебя впервые здесь увидел, у меня сразу шарики за ролики заехали, — он вдруг собственный голос не узнает, до того непривычно спокойно звучит, хоть и хрипло. — Решил, что сделаю все возможное и невозможное, из кожи вон вылезу, собственной кровью блевать буду, но тебя своим сделаю.       — Я не вещь, чтобы принадлежать кому-то, — Мегуми льдом во взгляде обжигает, лезвием полосует по лицу, но Сукуна в этот раз на него не смотрит. Таращится вперед, сквозь лобовое стекло рассматривая пустую лавку. Они на ней просидели однажды до ночи, болтая обо всем на свете.       — Знаю. Понял это сразу, но легче от осознания не становится. Очень сложно смириться с мыслью, что ты не только мой, но и для всего мира. Словно все эти никчемные людишки имеют право сосуществовать с тобой рядом. Подходить к тебе, разговаривать, улыбаться, блядь, — он резко поворачивается и смотрит на Мегуми в упор, замечая, как у того вновь дергается уголок губ. В этот раз от плохо сдерживаемой злости. — Я даже к собственному брату тебя ревную и к той рыжей девчонке. Мне прибить их хочется, когда ты смеешься с ними, обнимаешь их. Это отвратительное состояние — мечтать подарить тебе целый мир, преподнести его на блюдечке и бросить под ноги, и в то же время желать лишь одного — запереть тебя как можно дальше, спрятать ото всех, чтобы даже смотреть в твою сторону не смели. Чтобы только мой был и для меня. И я дохну от этого. Мегуми открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопывает его обратно, и смотрит на Сукуну в ожидании продолжения. Дает ему закончить, за что Сукуна благодарен. Потому что не уверен, что сможет еще когда-нибудь вернуться к этому разговору.       — Я лучше, чем кто-либо, понимаю, насколько я дерьмовый человек. И, честно говоря, до сих пор охреневаю от того, что ты столько времени меня терпишь и держишься рядом. Но я стараюсь, Мегуми, — его имя ласковым звуком пробивается через наждачную хрипоту и сладким медом ложится на язык. — Я правда стараюсь стать лучше каждый гребаный день ради тебя. Потому что иначе ты уйдешь, а без тебя я натурально откинусь. Считай меня конченым эгоистом, но я еще пожить хочу. Он поворачивается всем корпусом и тянется к Мегуми, ласково обхватывая его лицо двумя руками. Фушигуро не отталкивает и вырваться не пытается, смотрит все так же прямо, только теперь с непривычной ему растерянностью. Сукуна и сам в шоке от своих проникновенных речей, которым место на сцене драматического театра, но он готов продолжать и повторять это снова и снова, только чтобы Мегуми не отталкивал его. Только чтобы позволял себя так же касаться и дышать с ним одним воздухом. Стоит притянуть к себе ближе, носом вжаться в манящий изгиб шеи, как фейерверки перед закрытыми веками взрываются. И сладкий запах цветущей сакуры смешивается с раскаленными вспышками молний во время самой сильной грозы. Мегуми весь состоит из контрастов, и Сукуна его за это чуть больше, чем обожает.       — Я не могу обещать тебе, что дальше будет проще, и что я не устрою очередной пиздец, — Сукуна шепчет эти слова совсем тихо, горячим рваным дыханием рассылая по фарфоровой коже сотни предательских мурашек. Замечает их и хмыкает. Не сдержавшись, проводит языком, слизывая знакомый вкус. Наслаждается дозой, как дорвавшийся наркоман. Изголодался весь. На стены лез и побитой собакой выть был готов, лишь бы снова почувствовать тепло, исходящее от Мегуми. — Но я прошу тебя дать мне еще один шанс. Еще и еще, столько, сколько потребуется, потому что я не устану у тебя просить. Так откровенно и открыто, без вечных лазеек и хитрых уловок. Все равно, что окровавленное четырехкамерное из груди вытащить и добровольно всучить его в руки Мегуми. Делай, что посчитаешь нужным, можешь растоптать и выбросить, или же можешь оставить у тебя, заперев на сотни замков. Какой в нем смысл, если без тебя оно все равно не функционирует. Отказывается перегонять кровь по венам, замирает за грудиной тревожно каждый раз, стоит глазам наткнуться на твою удаляющуюся спину.       — Я никогда тебя не отпущу. Приговор, подписанный им обоим. И Мегуми бы после этих слов ударить его, оттолкнуть от себя подальше, выскочить из машины и побежать, куда глаза глядят. Потому что Сукуна говорит правду — отпустить его он никогда не сможет. Без Мегуми все белое разом превращается в черное. Без Мегуми по утрам сдохнуть хочется, стоит лишь проснуться одному в холодной постели. Без Мегуми дом превращается в склеп воспоминаний, в пыльный архив навеки запечатленных на радужке глаз фотографий. Без Мегуми пропадает желание жить. И даже его злые псины по комнатам не носятся, раскидывая кругом клочки шерсти. Кто бы мог подумать, что Сукуна прикипит к чужим собакам, что двойне забавно, ведь он и сам, как бездомная дворняга, тычется носом в протянутую ладонь.       — С чего ты вообще взял, что я собираюсь куда-то уходить? Тихое недовольное ворчание разбивает повисшую тишину, и Сукуна даже сам себе никогда не признается, с каким облегчением выдыхает в этот момент. Мегуми чуть отстраняется, чтобы между лицами было немного расстояния, и улыбается. Едва заметно, но на его обычно сосредоточенном и хмуром красивом лице эта эмоция — настоящий праздник. И их на этом празднике двое.       — И стоило так трепать мне нервы? — Сукуна хмыкает, разглядывая исчадие ада, что по ошибке зовется человеком. Слишком вызывающе привлекательный, в раю таких не делают, а на земле они не приживаются.       — В целях профилактики. Мегуми сам целует его. Сам прижимается к губам, грубо сминая, и языком проникает внутрь приглашающе распахнутого рта. На вкус все еще как самый сладкий десерт, но с горькой начинкой. Очередная игра на контрастах, а Сукуна и рад попробовать. Ему никогда не надоест. Он прижимает его к себе ближе, пальцами скользит по спине, впиваясь в литые мышцы. Обманчиво хрупкий на вид, но из чистой стали внутри. И не сломать его ничем. Сукуна знает, что ни за что его не отпустит. А Мегуми никогда не захочет уходить. Их в этом бракованном дуэте двое.