Россыпью золотых и лазурных звезд

— И что же это было? — Венти приподнимает бровь и мягко опускается на перила прямо перед созерцавшим даль мужчиной. — Потрудитесь объясниться, господин Чжунли? — Разве мне нужно в чем-то объясняться? — как-то слегка насмешливо улыбается, чуть склоняя голову набок. Венти от такой наглости чуть не летит с перил вниз головой. — Нужно! И ты сам знаешь, в чем именно! — спрыгивает на деревянный пол, грозно смотря снизу вверх. — Почему ты проигнорировал меня?! Я ведь специально стоял там! Специально попросил ветры подуть прямо тебе в твое самодовольное каменное лицо! А ты просто прошел мимо! — Ты всегда торопишься с обидой? Или это лишь в тех случаях, когда дело касается меня? — поворачивается к барду всем телом, и какой-то глубокий свет загорается в глазах Чжунли. — Я не хотел, чтобы мы виделись при всех, это влекло некоторые… сложности. — И какие же? — не унимается Венти, смотрит снизу вверх и хмурится всё больше. И это его выражение, это напыщенная злость, так очевидно перемешанная с радостью от встречи. Всё такое гармоничное, такое живое и яркое. Венти пышет жизнью, горит ей. И в каком-то своем слишком резком — бесцеремонном — порыве, Чжунли берет его лицо в свои ладони, едва сдавливает щеки и наклоняется, чтобы целовать так долго, как сможет. Возможно, всю их бесконечную жизнь. Венти всегда дышит прохладой. И даже губы у него словно бы морозят слегка, дарят свежесть своими прикосновениями. Венти весь такой легкий, неосязаемый и неуловимый. А потому Чжунли ближе прижимает его к себе, касается пальцами запутанных как и всегда волос, словно бы всем своим телом пытаясь почувствовать, что Венти наконец-то здесь, наконец-то рядом. — Я не мог сделать так — достаточная сложность? — смотрит из-под немного опушенных ресниц, перебирает пряди волос, как когда-то перебирал перья на чужих крыльях, и вдруг ощущает в груди томительную нежность. Такую густую и огромную, что от неё все внутри сворачивается, сжимается в один большой комок. И от этого странного чувства Чжунли вдруг словно бы ток прошибает — стискивает сначала ладонями лицо Венти, а потом, как-то торопливо и небрежно перехватывает и обнимает, уже и позабыв, что сила его рук слишком велика для небольшого тела барда. — Твои драконьи повадки никуда не делись, да? — усмехается, с несвойственной его характеру медлительностью обнимая за шею Моракса. И тот млеет от подобной нежности, утыкаясь носом в плечо Венти. — Совсем как в старые добрые времена, да? — Если бы я не сдерживал свои повадки, то ты бы, — замолкает, то ли смутившись, то ли постыдившись своих мыслей. — Ну договаривай, — мурлычет Венти. И так легко-легко проходится пальцами по голове Чжунли, едва задевая те места, где раньше красовались рога. Моракс вздрагивает, покрываясь мурашками, и втягивает носом воздух, уже пропитавшийся сесилиями и вином. — В первые бы минуты нашей встречи запрятал тебя в своей обители, — бурчит, обиженно или взволнованно — не разобрать, и крепче стискивает Венти, отрывая того от деревянного пола. Он обожает этого вечно пьяного, вечно громкого, вечно улыбающегося Архонта. Он обожает его стихи, его песни и его истории. Он обожает его глаза и его волосы. Он обожает его всего целиком: ноги, руки, шею, изящную спину, аккуратное лицо, сухой, изрезанный линиями пресса живот. Он в бесконечной любви к этому существу. Ох, если бы только глупая малышка Вельзевул знала их любовь, она бы никогда не уверовала в другую вечность. Её идеалы рассыпаются в прах перед теми чувствами, что тысячелетия живут в груди Моракса. Хотя, скорее, это Моракс живёт в плену своих чувств. Околдованный, очарованный ими, он не способен, не в силах противостоять наваждениям и желаниям. Не в силах отказать или оттолкнуть. Не в силах прекратить целовать лицо, шею, руки и снова лицо. Он слишком фанатично смотрит, слишком восхищённо гладит по голове. — Эй, я никуда не денусь из твоей кровати, — смеётся. Такой волнительно-легкий, такой яркий. Ох, как же Чжунли понимает всех тех, кто возводит храмы Барбатосу и возносит ему молитвы. Будь он смертным, первым бы приходил на каждую службу, часами бы стоял у алтаря, в надежде получить лишь толику, жалкий намек на внимание бога свободы и песен. И каждый порыв попутного ветра он бы берёг в своей смертной голове до самого одра. Но он Моракс. Он вечен, как камень, и как этот же камень памятлив. А, самое главное, он может получить нечто большее, чем благословение. Призрачную надежду на обладание. Ему, древнему дракону, так привыкшему прятать свои сокровища подле себя, слишком болезненна мысль о любви к вольной птице. Но идея обладания этой птицей, идея обладания тем, что не принадлежит никому больше во всём мире — истинное наслаждение. И даже лишь идеей она даёт силы жить. Силы верить и любить так, что тянет в груди, пока он выцеловывывает дорожки его вен на тонких запястьях. — Я не думал, что ты так скучал по мне, — рассыпается Венти звонком хохотом, когда на его плечах одна за одной расплываются мелкие лужи — капли чистого золота, что засияли на руках Рекс Ляписа. — Я тосковал каждый миг, что проводил без тебя, — гладит ладонью щеку Венти. И мелкими искрами на той остаётся золото, рассыпаясь бесконечным числом сияющих звезд, что видны с Селестии. — Гора, на которой не дуют ветры — мёртвая гора. — Ты любитель таких пошлых и заурядных метафор, — Венти готов клясться: если бы не его божественность, он бы уже давно растаял под обжигающим теплом чужой ласки. Он знает, Моракс не любитель человеческой близости, она для него немного грязна и слегка глуповата. Всё потому что истинное наслаждение принесет лишь природная близость. Природа человека — тело, природа же высших элементалей — энергия. И потому не принесет людская близость и половины того удовольствия, что приносит элементальная. Хотя, Венти находит прелесть и в той, и в другой. Но сегодня всё же торжество в стране Моракса, так что пусть всё будет так, как хочется ему. Всё равно близится Праздник ветряных цветов… Там уже выбор за Венти. — Ты всё так же любишь усложнять мне жизнь, — мягко посмеиваться Моракс, когда пальцы его путаются в шнуровке тугого корсета. — Зачем ты каждый раз надеваешь что-то подобное? — Ну я же не знал, что волей судьбы встречусь с тобой, — губы изгибаются с улыбке. Моракс лишается своей вековой воли в момент, когда вновь целует, не способный держать себя в руках. — Лжец, — шепчет, когда корсет наконец-то поддаётся, давая пальцам, оставляющим за собой золотой след, исчезнуть под белой рубашкой. Гладит кожу, касается напрягшихся в момент мышц. Венти довольно ахает, выгибаясь в спине, и прикрывает глаза, когда ощущает жар чужих ладоней на своём солнечном сплетении. — Ты такой лжец, Барбатос. Твоя энергия мне об этом говорит. — А что ещё она говорит? — придыхания вот-вот сорвутся в стоны, когда золото расплывается по лазурной метке на груди. Та в миг вспыхивает анемо, по комнате начинает гулять ветер. — Что ты до бесконечности скучал по мне, — пальцы спускаются ниже. Моракс садится, поднимая чужое бедро. Скатывает высокий чулок по бедру чуть ниже, шорты уже давно на полу. Оставляет поцелуй на светлой, никогда не загорелой из-за одежды коже. И пальцами находит места, где когда-то был узор. Касание, самый лёгкий импульс гео, посылаемый в чужое тело, и Венти вскрикивает, запрокинув голову. Всё тело в миг охватывает лазурная аура. — Лжец, — шепчет Барбатос, слишком рвано стягивая с чужих плеч рубашку. — Не более чем «ужасно сильно» скучал. — До бесконечности, — настаивает на своём, пока руки Венти бегают по его коже. Первое касание — кисти рук. Золотые Вены вспыхивают так, что освещают всю комнату. Второе — между лопаток. Моракс в момент напрягается, зрачки сужаются в тонкие полосы. И рога, ох, как Венти обожал эти рога. Корляписовая корона, он посвятил ей не меньше сотни поэм разной степени пошлости. Третье — прямо под грудью. И от прикосновения прохладных рук к элементу гео, вычерканному прямо на коже, Моракс то ли рычит, то ли вскрикивает от волнующего чувства, и, прижимая Венти к кровати, опускается на него, потому что задрожавшие руки уже не могут держать тело навесу. Когда первая волна наслаждения проходит, Моракс садится, спиной опираясь на стену у изголовья. Так будет удобнее, он знает. Бард опирается коленями по обе стороны от чужих бёдер, придвигаюсь почти вплотную. — Может и до бесконечности, — ласково шепчет Венти, когда едва двигается, чтобы знаки на их груди коснулись друг друга. — Готов? — Не спрашивай о таких глупостях, — целует Венти ещё раз, немного скомкано и торопливо и лишь затем долго выдыхает, чтобы хоть чуть-чуть придти в гармонию с самим собой. Вдох в унисон — высвобождение энергии. Чистого элемента, первобытного, хаотичного. Они сталкиваются на границе их тел, ударяются друг о друга так, что по всей обители прокатывается землетрясение. Наверное, даже в обычный мир немного просачивается. Анемо разлетается во все стороны, гео пробивается напрямую. Словно танец прямо там, где соприкасается кожа. Венти жмурится, Моракс закидывает назад голову. Уже почти. Вопль. Не боли — наслаждения. Такого, что сдержаться никаких сил нет. Гео пробивается через бриз анемо, окрашивая лазурные символы золотом. Венти распахивает глаза — такие же золотые. Вместе с глазами распахиваются и крылья. Контроль невозможен, физически недосягаем при таком наслаждении. Гео пульсирует где-то внутри, пробирается по венам, оседает каменной пылью в костях, укрепляя и защищая их. Крылья истерично стучат по полу и стенам, Венти сдаётся своей природе окончательно. И анемо проходит через чужой щит. То, что творилось с Мораксом в эти минуты было абсолютно неописуемо. Венти и правда было сложно сказать, каким становился властелин Гео под силой чужой стихии. Вольным? Нет, скорее, буйным. Потому что сама земля содрогалась. И здесь, и, Венти готов поставить свою жизнь, в Ли Юэ тоже. Если для Венти гео было силой, что он благоговейно впитывал, наслаждаясь новой мощью, то для Моракса анемо сродни зефиру. Оно сладкое, лёгкое. Но им невозможно насытиться. Потому он настолько жаден до Венти. Потому ладони ищут метку на бедре, потому губы целуют так жарко, потому грудь ходит ходуном. Моракс в шаге от полного поглощения — слияния с другим элементалем во что-то целостное и единое. Его глаза горят лазурным, под кожей светится бирюза. И голубые звезды сияют теперь на теле Венти вместо пятен золота. Забытие заканчивается через тягучие минуты. Элементы возвращаются к своим владельцам, утихомирив свой пыл. Обузданные и покорённые, они насыщают хозяев по-новому. Венти падает на Моракса, крылья его одеялом стелятся по кровати. Моракс смертельно вымотан. Едва хватает сил, чтобы обвить Венти руками и уткнуться головой тому в плечо. Хочется отдохнуть. — Ветер всегда возвращается в милый ему дом, — шепчет Барбатос прямо на ухо Мораксу, устало прикрыв глаза. — И в этом доме всегда будет открыто окно для ветра, которого так ждут. — Всё ещё слишком пошло и заурядно.