О вкусах не спорят

— Молодцы, солдаты. Отлично сработано. Как и ожидалось от спецподразделения.

      Расслабиться после тяжелого трудового дня в офисе — дело обыденное и, в какой-то степени, даже необходимое. Расслабиться после того, как вы пять дней провели в барханах, подставляя себя палящему солнцу в полном обмундировании, лежа под перекрестным огнем боевиков и передвигаясь исключительно ползком на животе — дело святое.       Кёнигу все еще чудились фантомные скрип песка на зубах и чесотка от его мелких песчинок, каким-то образом забившихся даже под нательное белье. Хотя оно и неудивительно — черт бы побрал неожиданно поднявшуюся пыльную бурю. Видимость в оптике снизилась чуть ли не до нескольких метров, нельзя было понять — это по тебе сейчас террористы стреляют или просто свои не различили. Прихоти восточной погоды грозили срывом всей операции, подготовка к которой проводилась с особой тщательностью не один десяток дней. Это тебе не за сигаретами выйти, а ликвидация целой ячейки Аль-Каталы в Иране.       В общем, помотали им нервы за эти пять дней будь здоров. По приезде на базу хотелось только трех вещей — покурить, в душ и поспать на чем-то более мягком, чем раскаленный песок. Если с первыми двумя никаких проблем не возникло, то вот третий пункт оказался не столь легко выполнимым. И вот тут уж не угадаешь, что послужило стимулом провести вечер в близлежащем баре за кружкой пива — к слову, отвратного, в родном Дюссельдорфе варили на порядок достойнее — и в шумной компании ОТГ-141, где одни только Соуп и Газ превышали все мыслимые и немыслимые уровни шума своими шутками и армейскими байками времен службы зелеными солдатами. Мужчина сел чуть поодаль от говорящих, около как всегда безразличного, из-за маски чёрт поймешь, Гоуста. Кажется, тот даже кинул в его сторону понимающе-поддерживающий взгляд. Скорее всего, ему только показалось.       В какой-то момент австриец просто потерял нить разговора и перестал слушать вовсе, не желая уставшим мозгом разбираться, кто кому в первый год службы сапоги к полу прибил. Он немигающе уставился в наполовину опустошенную пивную кружку, наблюдая за медленно ползущими по его стенкам пузырьками. Те поднимались до кипельно-белой пены, а затем терялись в ней как следы на дорожке, только-только припорошенной снегом где-то в сибирских горах. Мужчина сидел неподвижно, погрузившись в свои мысли. Они были наполнены ярко-желтым светом, картинками, сотрясающими и идущими рябью от накаленного воздуха и бесконечным напряжением в каждой мышце. А еще бесконечным ожиданием. Ожиданием тяжелым и гнетущим, пахнущим порохом и сухостью. Смертью? Для Кёнига она отдавалась терпкой горечью обиды, переплетением нескольких ломающихся мальчишечьих голосов и теснотой железной коробки-шкафчика.       Его бесцеремонно выдернули из подсознания, заставив поднять глаза и осмотреться. В уши опять забился перезвон стекла, смех и громкие разговоры. Сокомандники смотрели на него, явно ожидая чего-то. Чего именно — Кёниг и предположить не мог. Вопрос прошел мимо него. — Прошу прощения. Отвлекся,— тихо выдыхая, качнул он головой, отчего маска еле заметно всколыхнулась. — О чем она болтает? — спросил Газ, глазами указывая на подвесной динамик в углу бара, откуда доносился знакомый поп-мотив. С каких пор в пабах играет Леди Гага?       Ему не понадобилось и секунды на ответ. — Ни о чем, — и под непонимающий взгляд пришлось пояснить больше, чем в одном слове. — Это бессвязный набор букв. Таких слов в немецком даже не существует. Звукоподражание.       МакТавиш широко улыбнулся, стукнув Гэррика по спине так, что можно было услышать натужный скрип позвонков: — А я тебе о чем говорил. Я маленький монстр еще со времен её дебюта! — Соуп произнес это, выпрямившись в спине и с такой гордостью в голосе, словно хвастался десятком окровавленных жетонов с шей врагов, а не чем-то… подобным. Кёниг шокировано смотрел на лицо Джона, ожидая, когда же до него что он ляпнул. Но нет, тот только продолжал светиться начищенным медяком, а после, переведя на него взгляд, улыбнулся еще ярче. — И, видимо, не только я.       Дыхание сперло. Сердце сжалось как от приставленного к горлу ножа, виски прострелила забурлившая кровь. Похолодевшие пальцы в напряжении сжали стеклянную ручку кружки. Голос резко сел. — Не слушаю такое. Мне больше… — он сглотнул мешавший в горле ком и запаниковал сильнее, словно эту заминку могли расценить как неумелую ложь, — Rammstein и Eisbrecher по душе.       Но, кажется, на эту секундную паузу, растянувшуюся на долгие, долгие мгновения не заметил никто, кроме него. Дальше разговор потек уже без участия австрийца, наполненный шутками про немецкие патриотизм и суровость даже в музыке.       Только МакТавиш как-то ехидно улыбнулся, словно знал больше, чем остальные. Однако Кёниг этой улыбки не увидел — ее быстро скрыли за граненным стаканом пива.

— Для новобранцев вы чуть ли не боги воплоти, они только не молятся на вас, и то я не могу этого гарантировать. Так какого дьявола вы устроили? Подавайте пример, черт бы вас побрал!

      Следующие пару месяцев прошли как ни в чем не бывало. Обещанных увольнительных им, конечно же, не дали, вместо этого позволили поспать чуть подольше да потренироваться чуть поменьше, чтобы вновь закинуть в самое пекло. А потом снова. И снова. Пока этих пекл не насчиталось столько, сколько во всем Аду котлов не найдется.       Приближалась осень, и лишь тогда к ним была проявлена невиданная до этого милость в виде пары свободных дней. Шатайся, где хочешь, делай, что хочешь, только перед глазами начальства без надобности не мельтеши, иначе они сами найдут, чем бы тебя занять. Кёниг довольно быстро усвоил это негласное правило, а потому поспешил ретироваться в комнату. Его не отпускало липкое тревожное чувство. Оно обволакивало с ног до головы, но найти ему объяснение мужчина не мог. Или не хотел.       За закрытыми дверьми он почувствовал себя в относительной безопасности. Теперь перед ним вставал вопрос – как скоротать время? Служба в армии имела свои бесспорные плюсы. Например, четкий распорядок дня. Когда каждый час расписан чуть ли не поминутно, не приходится задумываться о том, как справляться с бездельем – за тебя это уже сделали, озаботившись тем, чтобы даже дышать приходилось в строго отведенное время.       Выход нашелся довольно быстро, стоило лишь глянуть на календарь. Пройдя к столу, он привычным движением завел один наушник под маску, а второй оставил свободно болтаться, и открыл видавший лучшие времена ноутбук. План наметился довольно быстро: во-первых, стоило бы отписаться семье, что он жив-здоров, а то мать наверняка опять хватается за сердце и пьет успокоительные, не получая от него вестей уже которую неделю, а сестра ходит в местный КВЭА справиться о его делах «и вовсе не потому что там работает этот миленький голубоглазый военный».       Кёниг включил на самой малой громкости музыку и принялся щелкать по клавиатуре. Письмо с чистосердечными извинениями и общими фразами было завершено раньше, чем прокрутился весь альбом, и австриец, откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза, начав подпевать: — When I'm not with you I lose my mind, — немецкий акцент с присущей ему грубостью и дубоватостью звучал все громче, разносясь по комнате и оставаясь в пределах ее стен. — Give me a sign, — продолжил себе под нос Кёниг, протягивая последний слог и слабо покачивая ногой в такт, — Hit me baby one more time.       Только допев строку, мужчина понял, что фраза завершилась на пару секунд позже, чем логически должна была. Слишком резко обернувшись, он увидел МакТавиша, вальяжно облокотившегося о железный дверной проем, с неизменной улыбкой и выражением «Я так и знал» на лице. Которое тут же захотелось стереть в общую мерзко алую картину, чтоб в конце даже не суметь его различить. — Rammstein, да? — австриец нахмурился, сжимая до этого мирно покоящиеся на столе ладони в кулаки. Дабы не натворить делов, он резко отвернулся, пока краснота обжигающим огнем проходила по щекам дальше, до шеи. Кажется, даже маска не скрывала его смущения. Стало… стыдно. До позорного желания перемотать время назад и закрыть гребанную дверь на замок. Почему он не услышал, как эта вечно скрипящая гадина открылась? Что за предательство? Нож в спину от того, что не то что рук, в принципе неживое!       Джон не дурак, а потому почувствовал изменившеюся атмосферу в комнате. Он посерьезнел, в глазах перестал гореть задорный огонек. — Эй, здоровяк, поспокойнее, — он приподнял одну руку, второй плотно закрывая дверь. Чтоб без лишних ушей и длинных носов.       Больше никаких комментариев не поступало. Кёниг одним движением вытащил наушник, откидывая его подальше от себя, словно он напрямую мог нести угрозу его жизни. Только тогда он заметил, как нервно подрагивают его пальцы. От этого стало еще противнее. В первую очередь, от себя самого. Сжавший в тиски грубый мужской бас на грани крика, натяжный скрип рвущейся глянцевой бумаги.       Тяжелая поступь шагов. — Знаешь, Кёниг, — Соуп осторожно положил ладонь ему на плечо, заставляя обратить на себя внимание. — Любовь к любому жанру музыки, не являющемуся мужицким, не убавляет тебе брутальности и профессионализма. Только показывает, что ты тоже человек со своими увлечениями. Мы взрослые люди, и сами вольны выбирать и ограничивать себя, — МакТавиш похлопал его по плечу и развернулся, удаляясь из комнаты и оставляя мужчину наедине со своими мыслями.       Кёниг аккуратно закрыл крышку ноутбука, посчитав, что на сегодня с него музыки хватит.