Криминал

Следующие сутки прошли слишком быстро. Маша собирала свои вещи, Серёжа и Дима весь день были не дома. Саня и Глеб занимались хозяйством и лишь пару раз пересекались с девушкой. — Ну что, скоро не увидим тебя? — Даже с некоторой грустью, но как обычно стараясь сохранить саркастичный тон, спросил Глеб, проходивший мимо её комнаты и остановившийся в проходе. — Надеюсь, что увидите. — Вздохнула она, кинув на него быстрый взгляд. Укладывать ей на деле-то было и нечего, по большей части она пыталась сложить вещи Серёжи, которые он успел достать и не положить обратно. — Вряд-ли. — Пожал плечами Глеб, поджимая губы. Саша подошёл, увидев его. — О чём болтаете? — С любопытством смотря через плечо напарника, как бы пытался рассмотреть, что такое интересное делает Маша. — Прощаемся видимо. — Парень ухмыльнулся, когда она метнула на него злобный взгляд. На самом деле Глебу было также грустно, он не хотел бы прощаться с этой бесящей, ужасной, но чертовски увлекающей девушкой. Она успела запасть им всем в души и привлекала к себе внимание, поэтому потерять такого человека желания было мало. — А зачем прощаться? Мы-то все вместе будем. — Нахмурился Саня. — Или ты увольняться собрался? — Нет, ты что! — А зря. — Подала голос Маша. — Если так сильно меня ненавидишь, дальше будет тяжко. — Она ядовито улыбнулась, показывая Глебу язык. — В смысле? Тебя же везут домой… — Это не значит, что она будет там всё время и простится с нами. — Саня засмеялся, хлопая друга по спине. — Когда всё уладится, и она сдаст экзамены, поступит на вышку и будет вместе со всеми нами. — Глеб словно шокирован был такой новостью. Он даже не думал, что они все будут связаны после её возвращения домой. Он на секунду приподнял уголки губ вверх, стараясь, чтобы этого никто не заметил, а затем пожал плечами и развернулся. — Ну ладно. — Довольно мурлыкнул он, уходя в другую комнату, чтобы пропылесосить. Серёжа и Дима вернулись ближе к вечеру. Они собрали все, по их мнению, необходимые документы. Саша и Глеб после полудня отдыхали и готовились к дороге, а в полночь вся компания уселась в две машины, и они тронулись. Свет фар сделал домик видимым в ночи. Казавшийся в первый день заброшенным, сейчас он выглядел, словно недавно построенный. Вместе с ребятами в нём появилась и жизнь, но в данный момент пришла пора прощаться, из-за чего Маша чувствовала себя крайне неуютно. Волнение охватило её в момент, осознание скорого возвращения домой, встреча с родителями и та реальность, с которой предстояло столкнуться ужасно пугали её. Дыхание спёрло, в горле появился ком. «А что если?» атаковали вместе с тревожными мыслями о маме и папе, о том, что она, возможно, никогда не приедет в этот домик. Туда, где совсем недавно она чуть не убила огромного мужчину чугунной сковородкой, где громила мебель, откуда хотела сбежать… Она теперь не хотела покидать место, откуда мечтала удалиться. В голове все мысли путались и разум как будто расплывался. Она сидела, положив голову на плечо Серёже и обнимая его руку. Сдерживая слёзы, не хотела показаться нытиком и плаксой вновь. Даже несмотря на понимание, что проявлять эмоции абсолютно нормально, сейчас она не хотела позволять себе слёз. Кусая губы до боли, она лишь прижималась к Горошко сильнее. Уловив её жесты, он глянул на девушку с искренней жалостью в глазах. Он переживал не меньше, чем она, но всё же яркое ощущение того, что ей тяжелее, присутствовало. Сергей нежно провёл ладонью по её волосам, поглаживая её по голове. Он хотел бы передать ей хоть каплю своего спокойствия, но две причины не позволяли этого сделать: это невозможно и спокойствия у него никакого сейчас нет. Его нога дёргалась, будто подвергаемая каким-то влияниям извне, щеки и губы страдали от покусываний и ужасно хотелось спать. Перестав гладить Машу по голове, он положил свою сверху. Спустя буквально десять минут они оба уснули. Просто забылись в теплоте друг друга и уснули, не желая больше мучать себя мыслями. Открыв глаза, Маша увидела уже более знакомые поля и места, в которых, кажется, уже бывала. До родного города оставалась, пожалуй, пара часов. На глаза навернулись уже неконтролируемые слёзы счастья. Она прикрыла рот рукой, зажмуриваясь. Серёжа тихо сопел, ещё не проснувшийся. Ей хотелось или умереть, или чтобы всё прошедшее оказалось сном. Грудная клетка была уже готова разорваться, так она чувствовала. эмоции просто переполняли, а осознание, что может быть, когда они въедут в город, убивало. Что она скажет маме? А папе? Сможет ли смотреть им в глаза? Что будет дальше? Не было ли решение и желание вернуться домой спустя почти месяц слишком спонтанным и глупым? Казалось, будто было. Солёные слёзы катились по её щекам, но объяснить, почему именно Маша плачет было просто нереально. Она и сама не знала точно. Горошко двинул рукой, которую Маша всё ещё обнимала, предплечье затекло и онемело, из-за чего после движения по руке будто начали бегать тысячи жучков, противное ощущение, от которого парень поморщился и проснулся окончательно. Посмотрев на Машу и увидев, что она плачет, посмотрел в окошко. Тяжело вздохнув, приложил к её щеке ладонь, чуть приподнял лицо возлюбленной, призывая таким образом смотреть ему в глаза. — Всё будет хорошо. — Абсолютно никогда не помогающая фраза из его уст звучала так убедительно, что Маша действительно была готова поверить, что всё обязательно будет хорошо, что всё получится. Потому что он рядом, потому что он всё решит, потому что он поможет. — Мы справимся. — Это «мы» заставило Машу расчувствоваться ещё сильнее. Так тепло это звучало, так по-родному близко, эти слова буквально заставляли пропитаться надеждой на лучшее. Заставляли, потому что их сказал именно он и именно сейчас. — Я хочу в это верить… — Маша подняла на него свои голубые глазки, наполненные слезами. У Серёжи сердце сжалось от вида её слёз. — Но я боюсь… — Кого? — Не знаю. Маму, папу, полицию, себя. — Перебирала она все возможные варианты, лишь желая хоть как-то унять эти глупые чувства, решила выговориться. — Я боюсь, что что-то пойдёт не так, что кто-то узнает ненужные детали, что… — Сергей прижал её к своей груди, согребая в охапку. — Это уже моя проблема, милая. — Прошептал он, целуя её в макушку. — Нет! — воскликнула она ему в футболку, из-за чего голос звучал приглушённо. Она отстранилась, смотря на него. — Это наша проблема, Серёж. — Глеб с любопытством наблюдал за этой драмой в зеркало, но старался как можно меньше отвлекаться от дороги. — Это наша проблема, потому что мне не плевать на тебя и твою судьбу. Я понятия не имею в какой момент ты стал для меня таким важным, но теперь у меня нет ни малейшего желания тебя терять, особенно каким-то глупейшим образом. — Сергей удивлённо округлил глаза. Безусловно, ему было приятно слышать от неё нечто подобное, но это было крайне неожиданно. — И ты была готова остаться? — Прищурившись, он нахмурился, положив руку ей на плечо. — Не знаю… — Вопрос явно заставил её задуматься. — Может и да. — Серёжа отрицательно покачал головой. — Прости меня… — Он с силой сжал губы и заплакал тоже. Глеб тихо фыркнул. Горошко прижал Машу к себе снова, панически сжимая её в объятиях и судорожно целуя её лицо. — Прости, прости… — Он не знал, как искупить свою вину за то, что сделал. Он заставил её влюбиться в похитителя. Никогда ещё Сергей не чувствовал себя настолько ужасным человеком. — Я столько всего наделал… — Прошептал он, прижимая Машу ещё сильнее к своей груди. Она, уже не стесняясь, рыдала, слёзы впитывались в его футболку, но картина была действительно жалкая. Пара влюблённых, плачущих в обнимку. Казалось бы, это должно быть милым. Но зная их историю, ничего кроме искренней жалости и сочувствия в душе не наблюдаешь. По крайней мере так себя чувствовал Глеб, наблюдающий за ребятами. В течение полутора часов ребята то плакали, то смеялись, пытаясь друг друга приободрить, поддержать и успокоить. Получалось так себе, однако намного быстрее справиться со своей истерикой Маше помогла мысль об опухшем лице. Будет ли рада мама видеть её такой? Зарёванной и в ужасном состоянии… вряд-ли. На деле же эти переживания о внешнем виде были самыми глупыми из всех возможных, ведь мама будет рада хотя-бы просто увидеть её. Увидеть свою родную дочь живой. . На протяжении практически месяца Маши не было дома, о ней не знали и не слышали. И если на первой неделе её родители ещё тешили себя какими-то надеждами, что она вот-вот вернётся, то по прошествии трёх лишь молились за её жизнь. Они и не надеялись больше ни на что, лишь тихо плача в подушки по ночам. Мать девочки, да и отец тоже, впали в глубокую депрессию. Их родная и единственная, самая любимая девочка исчезла в один момент, исчезла после стрельбы в школе. О каком спокойствии может идти речь? Они ждали звонка от преступников, надеясь, что хотя бы выкуп спасёт её жизнь, деньги они бы обязательно нашли, лишь только знать бы, что Маша жива и здорова, но нет. Не было ничего. Абсолютно ничего, словно девочка взяла и испарилась, будто её никогда не существовало и лишь вещи в её комнате могли напомнить о той персоне, которая там жила. Держа в руках Машину любимую игрушку её мать рыдала буквально каждый вечер и вместе со слезами этими, кажется, выплакала остатки своей молодости. Глаза её впали, лицо осунулось и морщины проявились гораздо сильнее, чем были до, она потеряла свою румяность и краску и была похожа почти на памятник. Бледная, почти синяя, выглядящая всё время больной, да таковой и являясь, её мать всё также сидела часами на крыльце дома и смотрела на ворота, уже без надежды ожидая любимую дочь. Отец, чтобы сбежать от подобного состояния и хоть как-то заглушить свою моральную боль, начал работать гораздо больше и усерднее. Он почти не появлялся дома, но также похудел, его кадык теперь выпирал по меньшей мере в полтора раза сильнее, чем раньше, а ключицы, кажется, были видны почти полностью. Ужасное состояние души лишило их аппетита и даже желания жить, без своей родной дочери, которая отлично проявляла себя и подавала огромные надежды, без той, в которую они вложили лучшие годы своей жизни, ради которой старались, они просто не видели смысла своего существования. Их маленькая радость, их луч света и краска жизни просто пропала, погасла, потеряла свой цвет, потому что её нагло украли. Они были готовы к процессу её полной сепарации, к переезду дочери в другой город после поступления и всё такое, но точно не в тот момент, точно не при обстоятельстве её похищения и точно не в страхе того, жива ли девушка вообще. Какова же может быть реакция на такое резкое возвращение у убитых горем людей? Маша думала об этом, когда их машина въезжала в родной город. Видя знакомые, но уже будто позабытые улицы, девушка ахнула. В груди что-то больно кольнуло, сердце кровью обливалось от воспоминаний и осознания, что она почти дома. Что скажет мама, увидевшая её первой? Реакция может быть какой угодно. Буквально любой, даже самой неожиданной. Но почему-то Маше очень хотелось увидеть. Увидеть эмоции на лице матери, которое ярким изображением всплывало у неё в голове так часто. Считанные минуты, и она увидит дом, где росла. Не слишком большой, обитый сайдингом, с большими пластиковыми окнами и серой крышей. Такой родной, такой уютный. Она не видела свой двор лишь месяц, но уже успела затосковать по палисаднику у окна своей спальни, по ненавистному огороду и по качелям рядом с грядкой клубники. Увидев до боли, до жути, до мурашек знакомую крышу, девушка снова чуть не расплакалась. Сергей прекрасно понимал её эмоции, стараясь лишний раз не тревожить, но всё время в голову закрадывалась и мысль о том, что Маша способна натворить и глупостей, которые всё испортят. Но он яростно отгонял свои подозрения, невольно прокручивая в голове всю историю. Что же он успел натворить за это время? До какого состояния он довёл саму Машу? А её родители? Да он своей тупорылой выходкой на уши поставил почти всю страну. На уши поставил, правда, не он, а Любовь Аксёнова, но без него самого и материала для видео бы не было. Ужасным было осознание своей мерзости. Того, до чего довёл его слепой эгоизм, родившийся на почве ненависти к себе, к людям и ко всему вокруг. Он не любил никого, поэтому творил что угодно, чтобы задавить это одиночество, чтобы задушить его получаемым адреналином, чтобы у самого себя выкупить умиротворение и забыть Катю. Катя… Вспомнив последний визит на кладбище, мягко улыбнулся, вздыхая. Машина чуть дёрнулась, останавливаясь. Забор не перекрасили, как обычно. Каждое лето, а точнее, каждое начало июня, Маша и её отец красили забор. Но теперь он был таким же старым, каковым остался с зимы, даже, пожалуй, похуже. Полопавшаяся местами, потрескавшаяся и слезшая краска клочками висела на деревянных колышках. Да, заборчик был простым, но и закрываться семье было не от кого и не за чем. Всегда рады гостям, открыты и улыбчивы. Дружная семья не видела смысла строить баррикады или делать нечто слишком дорогое, остановившись на относительно бюджетном дереве, что всё равно выглядело стильно благодаря сочетанию белых, серых и чёрных оттенков. Прикрыв рот рукой, Маша не могла дышать. Лёгкие как будто просто отказались работать. То-ли это в машине стало душно, то-ли это ей самой действительно было так плохо. Точно было этого не понять, зато вот что было можно: она дома. — Я дома… — Прошептала она, еле шевеля губами и всё же найдя силы выжить. Серёжа к этому времени уже покинул своё место и обошёл машину с другой стороны, чтобы открыть девушке дверь. Как только она вышла, парень обнял её, прижимая к себе. Он посмотрел Маше прямо в глаза. Зелёное безумие отражалось в них, но оно не было нездоровым. Просто слёзы, нервы и некоторая тоска заставили его будто бы стать куклой, зеркало души как бы сломалось на время и в нём имелись некоторые помехи, поэтому в лице его было сложно что-то уловить сейчас. — Что бы ни случилось… — Тихо говорил он. — Помни, что я рядом с тобой. Я прямо тут. — Кивнул вниз. — И, надеюсь, что тут. — Он аккуратно приложил ладонь к машиной левой груди, но тут не было ни капли пошлого подтекста, потому что было очевидно, что он имеет в виду её сердце. — Я помню. — С привычно нежной улыбкой произнесла Маша, облизывая пересохшие губы. Серёжа мягко коснулся её лба губами, глубоко и тяжело вздыхая. — Пора. — Уверенно заключил он, беря её за руку и открывая ворота. Появилась возможность получше рассмотреть двор. Он был пуст и не ухожен, буквально отражая состояние души хозяев, пустовал и зарос травой. Наверняка тут давно никто не убирался. Отец Маши хоть и заболел трудоголизмом, но тот, к счастью или сожалению, касался лишь работы. Домашние дела отошли даже не на второй, а, пожалуй, на пятый план, посему стали совсем невыполнимыми и тяготящими. Но вдруг входная дверь распахнулась и на крыльцо выбежала женщина. На вид ей было около сорока пяти лет (на самом же деле лишь тридцать восемь), волосы её были собраны в плотный пучок, а одета она была в заношенный и немного грязный домашний халат. Маша встала на месте, не в силах двигаться. Очень редко моргая, она уставилась на женщину, никак не имея возможности угадать в ней свою собственную мать. По щекам потекли слёзы от шока, от обиды, от разочарования и от стыда. Как она могла не сбежать? Как она могла позволить себе беспечно проводить время и даже не понимать, как страдают родные. Отрицательно качая головой, девушка с усилием сделала пару шагов вперёд, но почти упала, лишь кусая дрожащие губы. Её мать стояла и смотрела, закрыв рот рукой. Она тоже плакала. Это для неё было привычно, однако причина сейчас кардинально отличалась. Женщина нашла в себе силы подбежать, буквально подбежать к дочери, спотыкаясь на ровном месте, так уж она торопилась, цепляясь за выступы в плитке тапочками. Стоило ей подойти, как девушка упала на колени, хватаясь за материнскую юбку и начиная рыдать. — Машенька… — Прошептала её мама, опускаясь вниз и судорожно пытаясь обнять свою родную дрожащими руками…