гтд: драбблы

— Ну не дуйся. — Я не дуюсь. Иди отмечай, ты герой часа, — морщится Федя. Вечеринка в отделении в самом разгаре: по рукам идут кружки и пластиковые стаканчики с водкой пополам с соком для везучих и чаем для невезучих (пить это без разбавона не рискуют, бутылка пахнет палью). Отмечают хорошее дело — банду медвежатников из центрального района вчера оформили по всем статьям и наконец-то закрыли. Три года сбора улик — и Костя Гром, который в последний момент заорал «да че тут думать» и вышиб замок в двери одной квартиры прицельным выстрелом. Ровно в разгар ограбления. — Федь, ну правда. Если бы ты не собрал эти наводки, я бы все равно не знал, где искать. Да, карта со всеми потенциальными точками ограблений была составлена Федей лично. Да всё обвинение держится на бумагах, которые он держал в порядке эти три года! Но на точке был Костя, и двери выбил Костя, и в квартиру посреди ограбления ворвался Костя. Не стал ждать подмоги. Не побоялся, что медвежатники будут хорошо вооружены. Он пытается разлохматить себе волосы пятерней и морщится. — Болит, зараза, — это он про заклеенную дешевым белым пластырем полоску на виске. Пуля сбрила чистенько, только волосы и самый верхний слой кожи, даже швы накладывать не пришлось. Везучий он у вас, сказал медик со скорой. А Костя ухмыльнулся и хлопнул по плечу: сказал же, не надо вызывать, че ты вечно трусишь, Федь? Че-че. Через плечо. На полоску пластыря Федя не смотрит. И вообще на Костю. Смотрит в полупустую кружку и с липким отвращением думает, допивать или уже не пытаться почувствовать веселье и валить домой. — Ну Федь. Я в отчете всё как есть написал. Что ты — половину работы сделал. Федя хмыкает, качает головой. — Фе-едь. — Вот че ты ко мне прилип, а? — Потому что ты ду-уешься. Костя выпил намного больше, чем половину кружки. Он и стоит-то не очень прямо, и интонации у него еще больше, чем всегда, похожи на капризные детские. А хватка — как у трезвого. Не вывернешься. И к цели идет как трезвый, даже хуже. — Я просто хочу домой. Кость, иди развлекайся. — Я без тебя не хочу. Это почти заставляет черствое ментовское сердце дрогнуть. Как искренне. Костя, кажется, вообще что угодно скажет, лишь бы на него не обижались, только почему-то всегда не то. — Кость... — Ну что мне сделать? Извиниться, думает Федя, пялясь в кружку, чтобы только не смотреть в эти просящие глаза. Вслух не говорит, знает: Костя раньше сдохнет, чем скажет «извини», а если извинится, то за что-нибудь в духе «прости, что увел твое дело, ну хочешь, чтобы честно, я тебе своих угонщиков отдам». Как в песочнице: держи мои машинки, почему ты все еще плачешь? Да не надо скорую, говорит, истекая кровью на чужой ковер. Да там царапина. Че ты вечно трусишь, Федь? — Ладно, я останусь. Ненадолго. Полчаса. — Час! — возражает Костя, улыбаясь от уха до уха. Федя качает головой. Какая разница, Костя слишком пьян, чтобы следить за временем и поверит на слово. — Федь, ты такой хороший друг, спасибо тебе, иди я тебя поцелую... — Фу, Кость! — это все-таки заставляет Федю расхохотаться. — Прекрати! — Я хочу поцеловать своего друга! Они смеются оба, Федя понимает, что все-таки немножко пьян, потому что отпихнуть Костю сил не хватает, тем более что одна рука еще занята кружкой с водкой; Костя крепко берет его лицо в ладони, звучно чмокает в губы. У него колючая борода и ужасно пахнет изо рта — смесью водки и бутербродов со шпротами. Федя не может перестать смеяться. — Кость, дурак, отстань от меня... — от смеха не хватает кислорода. Костя, наоборот, смотрит странно серьезно. — Всё ещё дуешься, — вздыхает вдруг не тон веселью, поглаживая по скуле пальцем. — Да не дуюсь я... — Дай еще поцелую. — Кость... Костя прижимается к его рту, приоткрыв свой. Накрывает губы, покалывая нежную кожу рядом щетиной, лижет снаружи, потом на выдохе его язык оказывается внутри, жарко и мокро трогает десны, гладит по языку. Костя держит его голову крепко, только чуть приподнимает к себе, да Федя и забывает выворачиваться, и получается, что целовать Федю ему очень удобно, и он делает это так уверенно, как будто пока все в академии сдавали первую помощь, его учили сосаться с напарниками. Ему не мешает нос, его не беспокоят усы, и если ему неловко за кусочки зелени между зубами, Федя об этом никогда не узнает. Он, наверное, правда много выпил, потому что от процентного содержания спирта в его дыхании у Феди начинает кружиться голова, а потом Костя делает так — всасывает его язык, позволяет и себя тоже облизать, и выдыхает довольно, и царапает зубами нижнюю губу, и от всего этого Федю вдруг прошивает током до кончиков пальцев на ногах, совершенно ненормально для поцелуя с напарником — если может быть что-то нормальное в поцелуях с напарником, черт бы побрал Костю Грома. Звук, который Федя от этого издает, он сам никогда раньше не слышал, какой-то задушенный щенячий писк; это помогает, потому что Костя в тот же момент отстраняется и прижимается лбом к его лбу, внимательными пьяными глазами заглядывая в самую душу. — Не дуешься больше? — Нет... — Молодец, — он снова чмокает его в губы, треплет по щеке невообразимо покровительственным жестом, у Феди внутри от этого вспыхивает что-то жалкое и действительно обиженное, и он сам хватает Костю за ворот, не давая отстраниться. — Только какого хрена ты вечно лезешь так, чтобы собрать на себя все пули! Костя моргает, и на мгновение, Феде кажется, смотрит немного трезвее и так удивленно, как будто Федя третью голову отрастил. — Федь, ну ты дурак? А что, я тебя первого туда должен пускать? Федя тоже моргает, пытаясь понять пьяную (он надеется) логику в словах Кости. Первым? Да уж лучше бы первым! Он бы разведал обстановку тихонько и не дал Косте прыгнуть прямо под прицелы трех стволов, это же чудо, что он не был весь в дырочку, как дуршлаг, нет, стоп, стоп! — Кость! Мы могли туда просто не лезть! Дождаться спецназа, как нормальные люди, Костя! — Да нуу, — пьяно тянет Костя, отступая на шаг и улыбаясь снова, от уха до уха, как довольный собой мальчишка, — Федь, ты смешной такой, и что бы мы тогда сейчас отмечали? Выпьем за спецназ, друзья? Ну бред же! — Костя, блин! — ну вот зла не хватает! — Всё, пошли, — Костя не слушает совершенно, развязно приобнимает за плечи, и ни следа в нем нет от прежней виноватости. И даже не извинился! Как это удачно у него каждый раз получается, что Федя как будто дуется не по делу, а он его успокаивает... Нетрадиционными методами. Федю снова пробирает — и жаром, и дрожью, и странной слабостью в коленях. Он тайком вытирает губы запястьем; рука Кости ощутимо тяжелая и горячая, и пальцы его лежат слишком близко к вороту куртки, еще чуть-чуть и коснутся шеи, почувствуют мурашки, может даже решат пощекотать. Федя пытается вывернуться, но Костя только притягивает ближе. Федя позволяет — конечно, Федя всё ему позволяет.