гтд: драбблы

Такие вещи должны обсуждаться темной ночью, в дождь и страшную грозу, но за окном обычный летний день, среда, гудящий автомобильными гудками, шелестящий шинами, цокающий калблуками прохожих полдень. — Так что вы скажете, Федор Иванович? Федор Иванович оттягивает узел галстука. В кабинете душно, голова идет кругом. — А у меня есть выбор, что говорить? — его ответ вызывает у генерала короткий смешок, хотя Федору Ивановичу не очень-то смешно. — Ну вы не держите нас за монстров, право слово. Никто не подсыпет вам в чай мышьяк, если вы скажете, что не желаете с нами сотрудничать. — Да. Я просто выйду на раннюю пенсию, а вы попробуете со следующим, — соглашается Федор Иванович. — А если я решу под вас копать... — Копать под нас? Федор Иванович, вы разумный человек... — И понимаю, что мне с вами не тягаться. Но это не значит, что я в восторге. Генерал выдерживает короткую паузу и со вздохом встает с кресла для посетителей — Федор Иванович машинально поднимается следом за ним, все-таки старший по званию. — Вам и не нужно нас любить, Федор Иванович. Достаточно просто не мешать, — он протягивает руку. Ладонь долго висит между ними в воздухе, Федор Иванович рассматривает её со странным лицом, словно пытаясь понять, чем ему грозит это рукопожатие. Генерал качает головой, но он не успевает убрать руку, потому что Федор Иванович все-таки ударяет своей ладонью по его — со звучным шлепком, — и крепко сжимает. — Не приближайтесь к моим подчиненным, не вмешивайте их в свои игры — и мы не будем доставлять друг другу неудобства. — Понимаю, о чем вы, — генерал улыбается слишком широко, из-за шрама-полумесяца на скуле кажется, что еще и прищуривается, хитренько и нагло. — Вы уж тоже постарайтесь, чтобы ваш...и подчиненные не лезли, куда не нужно. Для их же безопасности. Теперь, если позволите, последнее... Федор Иванович отпускает его руку. Генерал одергивает форменный мундир, негромко кашляет в кулак. — Должен сказать, что это вообще-то против всех правил, вы даже не представляете, на какие уступки я иду — но за безупречную выслугу в двадцать лет. Один раз. И если мы все никому не скажем... — Я не понимаю, о чем, — начинает Федор Иванович, но генерал перебивает: — Вы бы присели, Федор Иванович, всё-таки уже немолоды. А нам к новому человеку подходы искать на самом деле такое себе удовольствие... — и, раньше, чем Федор Иванович успевает возмутиться и потребовать объяснений, приоткрывает дверь в коридор: — Мы закончили. Прошу, у вас пять минут. Он совсем не изменился. Федор Иванович давно перестал быть Федей — поседел и полысел, округлился, начал по-другому держать себя, не как молодой ковбой, рассекающий по бандитским прериям Санкт-Петербурга, а как уважаемый человек, который никуда не торопится, потому что его подождут. А он — ничуть. Волосы как будто немного отливают серебром, в уголках глаз больше морщин, острее стали скулы и опустились уголки губ, но он все так же жилист, так же напряжен, как готовая в любой момент рвануть пружина. Когда встает в профиль у окна, в глазах начинает меркнуть от того, как наслаиваются кадры нынешнего и прошлого. Даже колючая как ершик для чистки бутылок челка стоит точно тем же знакомым хохолком. — Пять минут, — повторяет генерал. — Я... подожду снаружи. Федор Иванович тяжело оседает в кресло за столом и выдыхает длинно, как сдувающийся воздушный шарик. На столе разложены открытые папки с делами, на которых генерал объяснял, каким образом действует организация, и теперь, когда он знает, куда смотреть, он четко видит крошечные значки-стрелочки. Поразительно, что за столько лет он не увидел систему сам. Видимо, для этого нужны люди определенного склада ума. — С повышением, — говорит Костя. Федор Иванович качает головой и молча принимается раскладывать папки стопками по годам, чтобы проще было сдать в архивы. Не одновременно. Это ему не хватило ума найти систему. Не надо облегчать работу другим. — Федь. — Не хочу, не заинтересован. До свидания. — Федь, — голос раздается возле самого стола, тень падает на бумаги, пятерня с узловатыми костяшками и парой новых мелких шрамов упирается в стол, когда Костя нависает. — Ну что ты, даже шанса мне не дашь? — Нет. — Я двадцать лет готовился к этой встрече, — голос Кости звучит ровно, но в нем есть неоспоримая тяжесть, словно где-то вдалеке грохочет лавина. Двадцать лет назад этот голос заставил бы Федю делать что угодно, потому что силе природы не сопротивляются. — Еще в морге начал думать, что скажу, когда снова тебя увижу. А теперь... все слова растерял, веришь? Только и думаю, какой ты... родной, даже спустя все годы... — Я еще раз повторю — кто бы ты ни был, что бы тебе ни было нужно, мне. Всё. Равно. Пятерня сжимается в кулак. Костя тяжело вздыхает. — Это правда я. Что за цирк. Посмотри на меня, Федь. Костя Гром. Единственный и неповторимый. Федор Иванович мотает головой, мотает дольше, чем стоит, почти непроизвольно, как в судороге. — Костя Гром мертв. — Федь, ну ты что, думаешь, что они — что, актера наняли, пластику сделали? — и смех у него тоже всё тот же, тот его знакомый смех, который означает на самом деле не «мне весело», а «я начинаю злиться». — Ну на, пощупай лицо, никакой маски... Он склоняется, и Федор Иванович отшатывается; отшатывается и находит в себе силы снова подняться, а вот сил поднять взгляд уже нет, и поэтому он говорит, глядя в стол, видя только краем глаза перед собой шевеление человеческой фигуры в неброских серо-коричневых одеждах: — Костя Гром умер двадцать лет назад. — Федь... — Человека, который мог поступить с нами так — я не знаю и знать не хочу, — и на этом протесты Кости как-то резко обрываются, а напряжение в кабинете становится ощутимым, потрескивающим, как линия электропередач перед грозой. — Можешь носить его лицо, можешь зваться его именем, но ты не тот человек, которого я любил, и не смей больше оскорблять память о нем. — Федь. — Возвращайся в свою могилу. Он стоит, пока не слышит негромкий щелчок закрывшейся двери, и только после этого ноги его подводят. На этот раз он в кресло не столько садится, сколько падает; он правда немолод, и когда он шарит по ящикам стола, у него дрожат руки, чем дальше, тем сильнее. С трудом удается нащупать блистер, вытряхнуть из него таблетку, положить непослушными пальцами под язык. И все равно в глазах потом еще долго темно, а в груди болезненно ноет на каждый выдох и вдох. Город за окном продолжает гудеть гудками и гавками собаками, и никто по ту сторону не догадывается о существовании тайных обществ и живых мертвецов с глазами бесконечно любимых.