Молчаливая ласточка

      Жёсткая губка глухо шкрябала стенки кастрюли с жирными остатками от супа на стенке и царапала пальцы. Смоляные волосы были спрятаны под старый платок, закрывавший и уши, плотные рукава скрывали руки с бледной кожей.       — Аккерман, — окликнула её кухарка, и мимо промелькнула её коричневая юбка, — с тебя ещё две.       Прекратив тереть стенки кастрюли, Микаса молча кивнула. Вдохнув, она распрямила спину, и та сразу заныла, а в голове заплясали тихие колокольчики. Дождавшись, пока звон стихнет, Микаса вновь принялась отчищать кастрюлю, поглядывая на сковороду с пригоревшими овощами, ожидавшую своей очереди. За дверью, отделявшей кухню от зала, слышались весёлые окрики, а на самой кухне всё кипело, шипело и булькало, огонь в печи виднелся из-за дверцы и облизывал почерневшие стенки.       Мать Микасы ещё совсем маленькой попала в семью Аккерман прислугой. Сначала была девочкой на побегушках, потом её повысили до кухарки. Хотели ещё отправить работать в поля, но слишком уж Мива Адзумабито нравилась хозяйке: послушная, трудолюбивая и вежливая. Вот госпожа Аккерман и приставила Миву нянькой к своим младшим детям. А ещё Мива нравилась старшему господскому сыну. Атли знал её с детства, глядел, как Мива покорно выполняла все поручения, и видел, как красиво поблёскивали её смоляные волосы, забранные гребнем. Он иногда заговаривал с Мивой, а она очаровательно-скромно улыбалась, пряча взгляд, и вежливо кивала. Летними вечерами, когда небо розовело, а воздух охлаждался, Атли звал Миву в сад — просто поболтать и пособирать яблоки с вишней, зимой звал её играть в снежки, а потом, когда они немного подросли, он взял у матери разрешение научить Миву верховой езде. Матери Атли не очень нравилось, что её сын так возится с прислугой. А потом Атли влюбился. Когда им с бы Мивой было по шестнадцать, он предложил ей встречаться тайком от его родителей, после пообещал, что возьмёт её в жёны, а спустя несколько лет объявил об этом матери. Она сочла это совсем уж наглость и поставила сына перед выбором: либо он выкидывает всю дурь из головы и остаётся наследником семьи Аккерман со всеми прилагающимися привилегиями, либо она забывает, что у неё есть старший сын, и Атли может идти, куда хочет. Не долго думая, Атли выбрал Миву, оставшись без титула и наследства. Вместе они перебрались на окраину Нью-Йорка, поселились в общежитии вместе с эмигрантами с востока и брались за любую работу, пытаясь доказать в первую очередь себе, что их выбор был правильным. Обвенчавшись с Атли в небольшой местной церквушке, Мива взяла себе фамилию Аккерман. А спустя несколько лет у них родилась дочка. Назвали её именем, которое Мива помнила ещё с детства. Она не знала, откуда — слишком маленькой была, когда оказалась в Штатах — но имя у их с Атли новорождённой дочери было прекрасное — Микаса.       Вместе с иным, нежели у всех американцев, разрезом глаз, чёрных волос и бледной кожи Мива подарила Микасе и место на кухне в местном пабе. Когда девочка подросла, в ней взыграло желание помочь родителям. Микаса видела, как поздно те приходят домой и какие они уставшие, а хотелось сделать так, чтобы мама и папа были счастливыми. Вот девочка и упросила Миву брать её с собой, пообещав, что она будет помогать, как только сможет. Маленькая и гибкая Микаса в пабе пригодилась: если нужно было вычистить трубу, достать что-то, закатившееся под низкий полог, или прочистить засорившийся слив, её сразу звали. Девочка даже стала чувствовать свою важность и изо всех сил старалась угодить.       Прошли годы, Микасе исполнилось двадцать, но их комната в общежитии так и не сменилась на собственный домик, а от желания помогать и фантазий о богатой жизни у Микасы осталась рутинная работа и надежда, что когда-нибудь они с родителями сумеют выкарабкаться из трущоб. Это превратилось в навязчивую идею, постоянно кружившую на фоне всех мыслей, Микаса уже не придавала ей особого внимания. Мать её скончалась от болезни, медленно сжёгшей её изнутри, а следом отправился и заразившийся отец. Не вынес потери, а значимость Микасы без её матери оказалось слишком мала, чтобы Атли продолжал цепляться за жизнь. А сама Микаса осталась. Её из жалости выходили в общине, и место в пабе осталось, да и умирать Микаса не собиралась. Но жить так, как она хотела, тоже особо не получалось.       Американцы не особо её замечали — Микаса ведь была полукровкой, наполовину человеком, наполовину девочкой с не тем разрезом глаз. Эмигрантов в Штатах не любили, даже боялись и общины их обходили стороной, и сами прибывшие с востока старались держаться вместе. Но и здесь Микасу не жаловали: для них-то она была наполовину не своей, а из тех людей, что бросались гнилыми овощами по окнам старого здания, где эмигранты жили. По крови она принадлежала и тем, и тем, на деле же единственными, кто Микасу принимал, были её родители. Остальным было всё равно.       Грязная посуда закончилась, а вместе с тем на Нью-Йорк спустился поздний вечер. Паб закрывался, оставив шумные беседы посетителей на завтрашний день. Мыльная пена, сполоснутая с рук, убегала в слив раковины вместе с забранными с собой грязью и жиром, оставляя белые ладони чистыми. Обтерев их о фартук, Микаса развязала тугой узел на платке, и тот скользнул вниз, освобождая густые волосы. Они упали на плечи, а голова будто наполнилась воздухом и стала совсем лёгкой. Распрощавшись с остальными, Микаса распахнула маленькую дверь прямо на задний двор и вышла на улицу. Звёзды смотрели на неё безмолвными белыми веснушками, а ветер колыхал недавно зазеленевшие деревья.       Каблуки старых туфель глухо стучали по брусчатке, голубой платок приятно касался шеи. Микаса привычно возвращалась домой. На обшарпанной кирпичной стене с обрывками объявлений висело новое, ещё целое и чистое. Мельком заметив надпись, Микаса остановилась и прочла несколько строк, написанных крупными буквами. Объявление гласило, что в некий цирк требовались уникальные люди.       — Надеюсь, я достаточно уникальна, — пробормотала Микаса, сорвав объявление и аккуратно сложив его два раза.