Just Bad Time

***

— Тук-тук!       Ответа нет. — Хм, не хочешь шутки про тук-тук? Окей, почему скелет не пришёл на вечеринку?       Шорох за дверью. Он облегчённо выдохнул, возможно, слишком громко. — Хе, да ты, похоже, язык проглотил. Или он у тебя без костей?       Сдавленный смешок, хриплый, какой-то «ржавый». — Так почему скелет не пришёл на вечеринку? — спрашивают с той стороны. — У него не было ТЕЛА, с которым можно пойти!       Смешок повторился, громче, чем в первый раз. Он улыбнулся. — Хе… Может, откроешь дверь? Все волнуются.       Ответа нет. Он не настаивает, в конце концов, каждый имеет право на «плохое» время. Но вся эта ситуация начинает его нервировать. — Не хочешь? Окей-окей, как насчёт этой: какое любимое блюдо у скелета? — Какое же? — вопрос прозвучал не сразу. Он мысленно отругал себя за неудачный выбор шутки, но, раз помирать, то с музыкой: — КОСТная мука!       Смех, вопреки его опасениям, повторился. Он улыбается, стукнувшись лопатками о запертую дверь, подтянул ноги к грудине, обняв колени. С той стороны нетерпеливо скребутся. — Хочешь ещё шутку?       Постукивание когтей по двери. Хе, ему стоит «оживить» знания азбуки Морзе, если они продолжат так общаться. — В какую комнату не поселят скелета? — подумав, спрашивает он. Хмыкает весело: — Давай, можешь угадать. — Ммм… В жилую. — Ты неплохо соображаешь для парня, у которого мозг в спине. Хе… А знаешь, почему скелет не может перестать шутить? — Легко, — самодовольно отзываются с той стороны, — из-за его смешной кости. — Эй, мы так не договаривались! Ты хочешь отобрать мой хлеб? — Нее, звучит как полный бред.       От дурацкой созвучности слов они истерически засмеялись, одновременно и так громко, что от вибрирующего по костям звука у него разболелась голова. Он замолчал, прижав ладони к височной кости. За дверью тоже стихло. — Знаешь, что говорит скелет… — медленно начинает он, глядя перед собой, — когда наступает время обеда?       Снова тишина. Н-да, «съедобные» шутки всё-таки не лучший выбор. Он напряг слух, пытаясь уловить какое-нибудь неловкое движение, стук, шорох, но, признаться, острота в его случае касалась только шуток про кости. Там, за дверью, наверняка слышат, как бьётся душа у него в грудной клетке. Душа полна Решимости, но сейчас кажется, что Страха. Липкого страха, окутывающего позвонки. За страхом идут Они, потом холод, смерть, одиночество н о н и к т о н е п р и ш ё л — Ты ещё там? — дрожащей рукой стучит по двери. Молчание. Потом тихое «шкряб» по дереву. Он заставил себя закончить шутку: — КО-СТолу подано.       Смех не повторился, снова воцарилась гнетущая тишина, за которой ползущий по костям страх, смерть, коротящая электричеством магия, липнущий, точно мокрый песок, ко всему прах монстров. Он тяжело поднялся с пола, упёршись лбом в чёртову дверь. Он мог бы снести её одним движением руки или использовать «короткий путь», но знал, что не станет этого делать. Им всем необходим островок не только «личного», но и «безопасности». Хотя бы иллюзия, что запертая дверь значит хоть что-то, кроме незначительного препятствия на пути. Так дети прячутся под одеяло, боясь монстров в темноте.       Они и монстры, и дети. Они и боятся темноты, и есть эта темнота. Они не хотели становиться своими кошмарами, но они не могли Не-мог-ли Что? — Эй. Открой.       Он не надеется, что это сработает и готов уйти, но замок щёлкает и дверь открывается вовнутрь. Он не успевает среагировать не хочет и теряет равновесие. Тяжёлые руки скрестили у него за спиной, рывком прижав к себе. — Так сложно было не закатывать трагикомедию, да? — тоном смертельно уставшего работяги, которого уже ничего не удивляет, интересуется он, не предпринимая попыток выпутаться. — Просто плохое время, — рокочет голос над головой, вибрация, как от кошачьего рычания, передаётся и ему, аж кости дрожат. — И страх.       Даст усмехается. В страхе он кое-что понимает. — Есть не хочешь?       Хоррор сильнее сжимает его в объятиях, наверняка неосознанно. Даст поднимает голову, внимательно вглядываясь в огонёк единственного зрачка, дрожащий в чёрном провале глазницы. — Не… Не стоит. — Сначала ты месяцами пытаешься нас закормить и делаешь заготовки на год вперёд, а теперь неделю моришь себя голодом в этом чулане, — Даст драматично закатывает зрачки к потолку. — Как-то непоследовательно, не находишь?       Хоррор безнадёжно, с каким-то отчаянием и смирением, тоже хорошо знакомыми Дасту, шепчет хрипло на грани слышимости в его ушную впадину: — Ты не понимаешь… — В моём мире, видишь ли, кроме меня никого не осталось, — вовсе не ангельское терпение Даста идёт трещинами, он злится и чувствует, как краснеют зрачки — Решимость обжигает, УР клокочет в костях, ударяя в череп. Хоррор отпускает его, почуяв по-звериному наэлектризованный воздух. Даст почти выплёвывает: — На одного скелета еды вполне хватало. Так что, да, я тебя не понимаю. Может, объяснишь, вместо того, чтобы торчать здесь?       Призрачная рука в перчатке касается капюшона и «гладит» его по голове. Даста прошибает холодный пот не хуже электрического заряда и он шарахается, напуганный до с м е р т и. Холодные руки смерти он помнит слишком хорошо — Даст? — голос Хоррора долетает до него с опозданием, как из-за толщи воды о н т о н е т в п р а х е г о р я ч е м к а к к р о в ь Ч е л о в е к а. — Эй? Приятель, чёрт возьми, что с то…       Красный зрачок до ужаса хаха напоминает глаза брата, которые он иногда видит в собственном отражении. Даста разбирает смех, вскипающий болью в шейных позвонках и за рёбрами. Глаз горит, он чувствует, фиолетовым.       Что-то щёлкает и свет гаснет       Темно и холодно, тело не слушается Он снова умер? Снова Перезапуск? Снова Человек? Снова боль? Снова Снова Снова Снова Снова Снова

С Н О В А О Д И Н

— Даст, приятель, — кто-то осторожно дотрагивается до него. Не тёплая кожа человека с прилипшим прахом. Кость. Острые когти, скребущие и стучащие по дереву, царапают его ладонь. — Чёрт, это, похоже, заразно.       Свет возвращается, тело начинает его слушаться, холод растворяется в тепле не его куртки. Даст моргает. Хоррор намного выше, приходится смотреть на него снизу-вверх. — Тук-тук. — Кто там? — Доставка. — Доставка чего? — Рёбрышек по-бонски, — Хоррор, в одной старой майке, довольно щурится, наклонив голову по-волчьи к плечу. Даст фыркает, сдерживая хохот. — Вот, теперь я вижу, что ты вернулся. — Просто плохое время, — Даст, чтобы отвлечься, теребит мех на рукаве куртки. Пушистый, тёплый, в ржавых пятнах засохшей крови. Тяжесть большой для него куртки успокаивает. — Похоже, это заразно. — Folie à deux, — философски замечает Хоррор, состроив сложное лицо. Даст вопросительно поднял надбровные дуги. — «Безумие на двоих». Термин такой, — поясняет Хоррор. — А знаешь, как здороваются французские скелеты? — Как? — Bone-jour.       Хоррор тоже фыркает, но по-животному. Дасту почему-то вспоминаются лисы. — Ты ужасен, — от Хоррора это прозвучало почти комплиментом. Даст отвечает довольной ухмылкой. — Стараюсь. И, КОСТати, — он не удержался от маленького каламбура. Край рта Хоррора дёрнулся в фирменном оскале, — объяснений я по-прежнему жду.       Хоррор молчит, пристально разглядывая его кроваво-красным зрачком. Потом, всё также молча, он притворил за собой дверь в «чулан» и делает шаг к лестнице на первый этаж, где сейчас никого не было. — Спасибо за сговорчивость, — бормочет Даст под носовую впадину. Хоррор, чей слух во много раз превосходил слух любого из Сансов, сделал вид, что внезапно оглох. Необычайно мудрый шаг для его дырявой башки. Хоррор бесшумно спускался по скрипучей лестнице, Даст, ненадолго замявшись, глянул себе за спину. Он был уверен, что увидит там брата, но

Никто не пришёл

      Даст трясёт головой, крепче вцепившись в куртку. Похоже, у него чертовски плохое время.