В холодном сердце тёмных подземелий

В холодном сердце тёмных подземелий Пылал камин, огонь ласкал поленья, И видели одни лишь только стены, Как тихо рядом две сидели тени, Как мантией колючей мастер зелий Укрыл своей волшебницы колени. Она пришла, он указал на кресло. — Профессор Грейнджер, чаю? — Да, профессор. В её глазах отсвечивает пламя, В его глазах клубится тьма ночная, А притяжение свиданьем правит, Предубеждения с пути сметая. И напряжение барьеры плавит, Путь к отступлению перекрывая. И пальцы тонкие поднялись сами, Коснулись сотканной из шёлка ткани И заскользили ниже по рукам. А пальцы нежные коснулись шерсти, И, очертив изгибы возле шеи, Взялись за пуговку от сюртука. Ну наконец-то он кому-то нужен, и в чреслах всё в тугой связалось узел, А магия разбрасывает искры, лишь от того, что эти губы близко, Кровь прилила, уже на грани боли, Дыхание срывается: — Позволь мне. Она уже давно сама профессор. Он без неё найти не может места. И пальцы тонкие коснулись кожи, И он желания сдержать не может, Камин закрыт на чары, все, что можно, А значит, их никто не потревожит. И голос завибрировал в груди, Дыханьем кожу опалив: — Сними. Долой щиты, стоявшие годами, И пуговицы стройными рядами, И лужей шёлк растекся где-то рядом, Ряд пуговиц пролился на пол градом. Он годы ждал её, она лишь дни, Но хочет крепче и сильней. — Возьми! В покое мрака этих тёмных комнат Он ей покажет, в чем ещё он мастер, Что глаз его скрывает тёмный омут, Который, несомненно, stille wasser — Чем глубже дно — тем интересней черти, Влюблён до боли пожиратель смерти. A руки по спине ногтями чертят. В избытке чувств, с желанием отметить. Обманчиво затишье в центре шторма. И рот его хватает ноты стона, Пусть всё хоть в Адском пламени горит, Она. Сейчас. Ему. Принадлежит. И там, где тесно, заскрипела пряжка, И рваный вдох, и выдох плавный тяжкий, И по бедру скользит ко входу твердость, Забыто всё — слова, упрямство, гордость, И всё она отдаст, что он захочет, Есть только то, что в эпицентре ночи. И пальцы уцепились в складки ткани, Грудь обожгло горячее дыханье. Язык и губы отыскали пики. Глаза закрылись. Рот в беззвучном крике. В груди набат, и ставят метки зубы… …По коже вниз её порхнули губы И обхватили самое святое. — Остановись! — Взмолился хриплым криком. Она остановилась: — Что такое? Бровь подняла. — Уже немного слишком? И лодки бились в шторме после штиля, И две волны сходились в быстром ритме, А буря бушевала между ними, — Произнеси… — Он хочет слышать имя. Мгновенья до рождения сверхновой. На пике шторма всё охватят волны. В единое, что было по частям. Есть только жар, и вкус, и тяжесть веса. — Скажи! — Толчок, другой… — Скажи! — Укус. Прогиб со стоном: — Боже, Се-ве-рус! Самодовольно: — Разве? Только Я. И выдох обессиленный: — Профессор!

***