Первый день твоей остальной жизни

Что мы из себя представляем, когда больше не позволяем определять нас другим людям? Или обстоятельствам? Да, Чак вписал их в своё повествование. Но что забавно — от этой мысли дёргаются губы, а брови сходятся от ироничного веселья — Адам уверен, что Чак никогда не осилил бы их историю. Потому что если судьба имела хоть какое-то значение, то их побег из повествования был неизбежен. Так или иначе они просто обязаны были удрать и пережить заключительный акт. Да и почему нет? Невозможно на сто процентов ограничить действия существ свободной воли, в рамках истории или как-то ещё. И потом, Чак ведь писал триллеры. Его коньком была драма, саспенс и экшн, мокруха и мрачный нуар. А их с Михаилом история — это история любви.

--------------------

Михаил так сильно сжимает ему руку, что пальцы начинают отниматься, и не желает отпускать, даже когда Адам начинает возиться с ключами от лофта. Но возражать по этому поводу Адам вовсе не намерен. Потрясение от того, что он провернул, настигает только сейчас. Буквально сегодня утром он проснулся от неотступной боли одиночества в сердце, от ужасающей убеждённости в своей покинутости, сопровождавшей каждую минуту со дня воскрешения. Теперь же, когда рёбра оплетает отчаянное головокружительное сияние архангельской благодати, им овладевает уверенность уже совсем иного толка. Ему больше не дано проснуться. А ещё — Адам полагает, надеется, но пока не осмеливается как следует это обмозговать — он больше никогда не будет один. Сознание продолжает кружить по изгибам и поверхностям своего тела и разума, где ощущается присутствие Михаила. Обсессивно прощупывает, мягко, но настойчиво проверяя и перепроверяя. Ты ещё здесь? Всё ещё тут? А сейчас? Михаил даёт ответные импульсы, такие же взволнованные, словно хочет удостовериться, что контакт действительно есть. Здесь. Всё ещё здесь. И сейчас тоже. Ключ наконец-то попадает в скважину, Адам отпирает дверь и увлекает Михаила за собой. — Вот и дома, — жестом обводит единственную комнату, из которой состоит лофт. Смятая постель; грязная посуда; Адам с подступающим смущением осознаёт, что Михаил наверняка чувствует, насколько это место ему чуждо. — Ну, "дом" — это сильно сказано, конечно. Здесь я просто живу. Он разворачивается к Михаилу, наполовину уже придумав оправдание текущему состоянию своего жилища. Однако с тем же успехом всё вокруг могло бы испариться, ибо внимание Михаила сейчас всецело принадлежит одному лишь Адаму. Неприкрытая, трепетная нежность настолько явственно читается в его лице, что невозможно надолго выдержать такой взгляд. Адам притягивает его к себе, крепко обнимая за плечи. Михаил тут же хватается в ответ, словно боится разорвать контакт. Как будто если такое случится, их обоих тут же утащит обратно в Пустоту. — Да и какой же это дом без тебя, — тихо бормочет Михаилу в плечо. Делает глубокий вдох, собираясь с духом. — Ты останешься? Михаил чуть отклоняется назад, чтобы посмотреть в глаза. — Если ты позволишь, то о большем я и мечтать не смею, — он чуть склоняет голову набок, и нежные чувства сменяются более приглушёнными, пронизанными виной и уязвимостью. — Ты сомневался. — Нет, что ты… я в любом случае отдал бы всё, но вытащил тебя, — он встречает взгляд Михаила и на сей раз выдерживает его. — Просто знай, что у тебя есть выбор, Михаил. Ты мне ничем не обязан. Руки смыкаются на его талии, тёплые и сильные. Адам льнёт навстречу. — Я обязан тебе всем, — тихо отвечает Михаил и нахмуривается, устремляя невидящий взор куда-то в неопределенную точку за его плечом. Он выглядит таким неожиданно потерянным; слишком причудливое, несоответствующее и невозможно юное выражение лица для существа, что старше самого времени. — Без тебя я ничего бы не имел. Ничего не сделал бы сам. Ни одного решения не принял самостоятельно, — он содрогается. — Теперь я могу выбирать. Воля Отца более не единственный путь, которому мне дано следовать. Я хочу… я выбираю иную цель. Построить жизнь здесь. С тобой. Адам улыбается. Подаётся вперёд, чтобы их лбы соприкоснулись, и закрывает глаза. — Я хочу того же самого. Облегчение и согласие резонируют между ними, и Адам чувствует, как остатки взаимного напряжения улетучиваются без следа. Мы один человек, думает он, и двое личностей; тело Михаила в его руках настолько же осязаемо, насколько и его благодать, крепко оплетающая душу. Больше ничто между ними не встанет. И даже самой смерти не разлучить их надолго. — Чем теперь займёшься? — интересуется Михаил. — Пока не знаю, — Адам открывает глаза и понимает, что на смотрят. И тут осознаёт кое-что. — Слушай, Михаил? — Да? Адам притягивает его за загривок. Одно лёгкое касание губ, призрак дыхания, а затем поцелуй повторяется снова и снова, и мягкая светлая радость поёт под кожей, пронизывая душу. — С возвращением к жизни, — он откидывается назад и заливается смехом. — Понятия не имею, чем займусь дальше, но в любом случае ты ведь будешь со мной? Благодать Михаила пламенем, раскалённым счастьем проносится по позвоночнику Адама. — Всегда. -------------------- Прошлая жизнь Адама не исчезает бесследно. Они решают пока что остаться в лофте; это какое-никакое убежище, где можно принять душ, поесть и проделать ещё кучу других маленьких ритуалов человеческой жизни, которые по-прежнему доставляют Адаму удовлетворение. Михаил избавил их от забот о деньгах и квартплате, и пока что это вполне устраивает. Достаточно того, что они вместе и ничем не обременены. Однако же Адам всё ещё хочет принести кое-кому извинения. Как только он заходит в закусочную, где работал, ночная управляющая Мари тут же бросает: — Ты же в курсе, что уволен? Михаил в глубине его сознания лёгким толчком привлекает внимание. Прости. Из-за меня ты лишился работы. Да всё нормально. Я бы в любом случае выбрал тебя. Адам коротко кивает, и уголки губ невольно тянутся в улыбку. — Да, понимаю. Прошу прощения. Я только зашёл вернуть форму, — он опускает пластиковый пакет с фирменной рубашкой поло на прилавок рядом с кассовым аппаратом. — Извините, что не предупредил, я не хотел вас подводить, просто… понадобилось помочь другу. Это было очень важно. — Вот как, — женщина глядит на него поверх стойки с бокалами, которые насухо протирает полотенцем. — Другу, значит. Не припомню, чтобы раньше ты хоть раз улыбался, малец. Она прерывает своё занятие и тянется к кассе. — Слушай, нанять тебя обратно я не могу, но тебе ведь ещё не заплатили за последнюю смену. Арн, старый брюзга, и не потрудился бы отправить деньги. А ты даже форму соизволил вернуть, — в уголках глаз прорезалась улыбка, такая ласковая, какую Адам не привык у неё видеть. Мари достаёт из кассы скромную стопку купюр, пересчитывает и отдаёт. Он принимает деньги, пробормотав благодарность, и убирает в карман. Но когда уже разворачивается на выход, его останавливает прикосновение к предплечью. — Уж не знаю, кто этот твой друг, но ты за него держись, — произносит женщина резковато, но в глазах пляшут смешинки. — Тот, из-за кого ты светишься весь, явно поважнее этой работы. Полагаю, ты сделал правильный выбор. Мари убирает руку, и он кивает. — Поверьте, я знаю. И так и планировал. Ощутив, как Михаил прильнул к его душе, Адам в последний раз выходит из закусочной, чувствуя под кожей тёплое уверенное сияние. -------------------- По пути домой Михаил материализуется рядом. Пробегается пальцами по его предплечью и берёт за руку. — А теперь мы куда? Адам задумчиво мычит и пинает по дороге камешек. По лицу медленно расползается улыбка. — Знаешь, мир больше не летит в трубу. Так почему бы нам не рассмотреть его как следует. -------------------- — Держишь вот так. Плоскостью вниз. Замахиваешься, — Адам демонстрирует движение, обняв пальцами край дискообразной гальки, — да, вот так, супер. При броске она раскрутится. Попробуй, — он размахивается и запускает камешек в полёт вдоль безмятежной поверхности озера Гурон, тот отскакивает от поверхности воды шесть раз, прежде чем пойти ко дну. Михаил копирует его позу и пуляет собственную гальку по встревоженной водной глади. Его камень допрыгивает почти так же далеко, и он улыбается с молчаливым довольством. — Молодец, — Адам осматривается под ногами в поисках подходящего камня. — Добавь это в свой список человеческих навыков. Теперь ты умеешь пускать блинчики. — Люди учатся этому просто… для развлечения. Не из практических соображений? — Ага. Теплый воздух Онтарио — медовый, густой и сладкий в лучах позднего полуденного солнца. В нём витают богатые лесные ароматы сосны, суглинка и прозрачной озёрной воды, а под ногами расстилается мягкий белый песок. Они единственный человек — личность? — на мили вокруг. Здесь Михаилу явно спокойнее, чем в более людных местах, куда их порой заносит. Архангел обнаруживает очередной подходящий камешек, и его тихий смех в процессе игры западает в самое сердце. Адам идёт дальше по пляжу, блуждая глазами по земле. Вдруг чувствует прикосновение к своему боку и оборачивается. Михаил опустился рядом с ним на корточки, протягивая пальцы к самой кромке воды, но почти сразу поднимается, пристально рассматривая то, что подобрал. Адам наклоняется поближе. Внимание архангела привлёк минерал величиной с ладонь, насыщенного ржаво-красного цвета со вкраплениями оранжевых и белых кристаллов. Агат. Влажная поверхность мерцает и блестит. Михаил, довольный находкой, протягивает её Адаму. Тот хмыкает. — Ещё один? Это уже стало трогательным обычаем: куда бы они ни пошли, Михаил везде находит всякую всячину и с молчаливым удовольствием дарит Адаму. В основном ракушки, камешки и морское стекло; его привлекают яркие цвета, необычные узоры и текстуры. Адам не перестаёт этому умиляться. — Он красивый, — отвечает Михаил. — Ты заслуживаешь красивых подарков. К тому же это напоминание. О том, как мы здесь были. Адам сжимает агат в руке и прячет в карман. — Мне очень нравится. Спасибо. Он берёт Михаила за руку, и они возобновляют прогулку по побережью. -------------------- Чем дольше они вместе, тем проще забыть, что так было не всегда. Они расположились на вершине утёса в Этрета́, поросшего зелёной травой до самого края обрыва, с которого открывается вид на расплавленные закатом волны Ла-Манша. С бризом доносится солёный запах океана, а высоко над головой в воздушных потоках кувыркаются морские птицы. Михаил сидит, опершись на ладони, Адам растянулся у него на коленях и перебирает его локоны, гладя пальцами кожу головы. — У меня волосы и правда так отросли? — одна рука перемещается к собственной шевелюре, захватывает прядку, и та достаёт до кончика носа. Адам скашивает глаза на переносице, пытаясь рассмотреть, и Михаил невольно расплывается в улыбке. — Могу тебя подстричь, если пожелаешь, — предлагает он, на что Адам фыркает, сдувая спутанную и пушащуюся прядку со лба. — Или изменю свой облик, — добавляет вдруг неуверенно. — Хочешь? — А? Чтобы ты подстригся? — Нет, — качает головой Михаил. — В широком смысле. Хочешь, я изменю внешность? Могу принять совсем другое обличье, если тебе так больше понравится, — Михаил скользит пальцами по его виску, вдоль нежной ушной раковины и ещё ниже, прижимая подушечки к углу челюсти. Адам привстаёт на одном локте, блокируя под собой его ноги. Секунду всматривается в лицо. — А ты сам этого хочешь? — спрашивает наконец, блуждая взглядом по лицу архангела и выискивая непонятно что. Михаил уводит глаза в сторону, и уголок его губ вздрагивает почти застенчиво. — Нет. Адам улыбается. — Ну и всё тогда. Оставляем как есть, — он откидывает голову Михаилу на плечо. — Хотя интересно, как бы ты выглядел, если бы не я? Не пойми неправильно, ты мне нравишься безотносительно внешности. Но мне просто любопытно. Михаил пожимает плечами. — Наверное, как одно из моих предыдущих вместилищ? Внешность никогда не имела для меня особого значения. — А какими они были? Не считая Джона, конечно. Кем ты был в предыдущий визит на Землю? Михаил призадумывается, обняв Адама поперёк груди, чтобы прижать к себе. — Меня здесь не было почти тысячу лет. В последний раз моим вместилищем стала портниха по имени Зайнаб. С ней я провёл всего несколько коротких недель, — рассказывает архангел с тенью сожаления. — Едва ли я знал её. От меня требовалось передать приказы анклаву моих братьев. Я выполнил свою задачу и сразу ушёл. — Он издаёт короткий смешок, похожий на отдалённый рокот волн: — Ты мне чем-то её напоминаешь. Её разум тоже не желал мирно отсыпаться. Думаю, когда я наконец ушёл, она вздохнула с облегчением. — Выходит, не так уж мы с ней похожи, — поддразнил Адам. — Полагаю, она пыталась узнать меня получше. Показывала мне те моменты своей жизни, какие могла. И ещё любила рассказывать истории. Не уверен, кому они были нужнее: мне или ей самой. Но из того, на что я обратил внимание и запомнил, могу сказать наверняка: это были замечательные истории. — Расскажешь как-нибудь? Михаил кивает. — В любое время. -------------------- — Знаешь, кто такие сороки? Ты всё больше на них смахиваешь. В лофте, где из мебели имеется лишь самое необходимое, не осталось ни одного уголка, ни одной свободной поверхности, не занятой милыми безделушками. Сосновые шишки и маленькие разноцветные камешки сгрудились в центре стола, выстроились вдоль крошечной стойки, обозначавшей кухонное пространство. Цветы, высушенные и спрессованные или сохранённые в вечном цветении, заполонили межстраничья книг на полках шаткого книжного шкафа. Жеоды возле умывальника в ванной. Ракушки вдоль подоконника, словно здесь их персональный пляж. Среди присвоенных частичек природы имеются и рукотворные предметы. Крохотная статуэтка ангела, вырезанная из опала, которую Михаил углядел в уличной лавке Сиднея. Шарфы, варежки и уютные вязаные вещи цвета весеннего неба, как глаза у Адама. Предметы искусства из различных мест, гравюры, открытки и рисунки. И ещё книги, да в таком количестве, какого у Адама не набралось бы за всю жизнь; Михаилу нравится находить новые истории для совместного чтения. — Хочу напомнить, я не птица, несмотря на твою слабость к моим крыльям, — Михаил закатывает глаза, но Адам замечает, как уголки его губ дёргаются вверх. — У тебя потрясные крылья и ты в курсе, как я к ним отношусь, но не переводи тему, я же не то имел в виду. Сороки подбирают всякие вещички и тащат к себе в гнездо, — Адам опускается перед сидящим за столом Михаилом на колени, облокачиваясь на его ноги, и одаривает улыбкой. — Никого не напоминает? Михаил выгибает бровь. — Тебя это беспокоит? Адам осматривается. Некогда это место было невыносимым. Не дом, а мавзолей. Но отныне гробовая аура исчезла отсюда без следа. Её прогнала, вытеснила постоянно пополняющаяся коллекция вещиц. И за всем этим Адам увидел, что Михаил пытается дать ему на самом деле. Нечто, имеющее отношение вовсе не к материальному имуществу, а к Дому, который они создавали из самих себя. — Да нет, — отвечает он и тянется за поцелуем. — Мне, пожалуй, нравится. -------------------- — Я хочу… кое-что для тебя сделать. — Они сидят за кованым железным столом на площади в старом Сан-Хуане. Адам потягивает крепкий сладкий кофе и жуёт кеситос, смахивая крошки на землю, чтобы полюбоваться, как городские вороны со стрёкотом слетаются к его ногам. Михаил, который последние полчаса хранил молчание и лишь задумчиво смотрел куда-то во двор, теперь поворачивается, чтобы встретиться взглядами. — Для нас обоих, если точнее. — Так. И что же? Михаил уже много чего для него сделал. В прошлом Адам никогда не носил украшения. Но так было до объединения в одном теле с архангелом, склонным к неуёмному желанию дарить подарки, а вдобавок и тонкой, но удивительно стойкой тягой к самолюбованию. Михаилу нравится носить некоторые из вещиц, что они находят: неогранённые драгоценные камни, нанизанные на тонкий кожаный шнурок, завязанный в браслет. Ракушку, первую из подобранных, подвешенную на цепочку для шеи. Адам поддерживает это его увлечение, довольный тем простым фактом, что Михаил чувствует себя достаточно комфортно, чтобы выражать предпочтения по поводу собственного внешнего вида. Что кайфует от чего-то в себе просто так, а не из практических соображений. — Это сюрприз, — отвечает Михаил, на лице мелькает улыбка, появляется и исчезает, но Адам всё замечает. — Правда? — Адам приподнимает бровь, добродушно подтолкнув его локтем. — И как думаешь это провернуть? У тебя есть способ погулять в одиночку, о котором я не знаю? Михаил усмехается. — Именно в этом и заключается сложность сюрприза. Потому я хотел спросить, — он сплетает их пальцы. — Можно я возьму полный контроль на несколько часов? Адам поднимает их сцепленные руки и целует его костяшки. — Ну конечно. Это и твоё тело тоже. — Пальцы свободной руки задумчиво перебирают по столу. — Вот только как? Мне постоять в уголке сознания, закрыв глаза метафорическими руками? Покемарить ведь уже не получится. Адам нахмурился. В Клетке его по тем или иным причинам достаточно часто запрятывали в глубины их общего сознания, чтобы стрессовый период прошёл как всего лишь неудобный. Тогда ему требовалось лишь поспать какое-то время, пока Михаил не придёт разбудить. Но такой возможности больше не было. — Я придумаю, как ускорить твоё восприятие времени и не задержусь больше необходимого, — Михаил смотрит на него с почти щенячьей надеждой, и Адам вдруг с ироничным весельем думает о Сэме. — Хорошо. Если ты так хочешь, я тебе доверяю. Неудобства — это ничто, думает Адам при виде его сияющей улыбки. -------------------- Трудно сказать, сколько времени занимает ожидание в привычной темноте собственного подсознания. По ощущениям — не более нескольких минут. Благодать архангела тянется к нему, касаясь условных границ его разума. Михаил плавно отдаёт контроль, Адам выныривает на поверхность и моргает. Со всех сторон их окружает дикая природа, горы высятся над деревьями и упираются в груды облаков. Они стоят перед отвесной скалой, основание которой в значительной степени скрыто густой растительностью и ничем не выделяется на общем фоне, за исключением двери. Древесина богатого красно-коричневого цвета, вырубленная из сердцевины какого-то древнего великана, вделана прямо в камень, как будто образовалась там ещё при рождении горы. Место кажется надёжно защищённым. Адам думает, что любой другой на его месте испытал бы острое желание убраться отсюда подальше. — Что это? Где мы? Британская Колумбия, отвечает Михаил. Не материализуется рядом, оставаясь вне поля зрения, ментальным присутствием вместо физического. Адам чувствует, как тот вибрирует от нервозной энергии. И понимает, насколько Михаилу критически важно его одобрение на то, что он подготовил. Адам прижимает ладонь к сердцу, сосредоточивая чувство нежности и привязанности на звенящей тяжести его благодати внутри себя. Мне нужно войти? Да. Дверь подаётся от одного касания, и Адам заходит внутрь. Ого. Внутри горы оказалась просторная пещера, напоминающая собор. В ней построен дом, стены, лестницы и комнаты которого органично вписались во внушительные каменные своды. Сюда проникает свет, как будто из окон, расположенных высоко наверху, хотя Адам со своего места их разглядеть не может. Он нерешительно проходит вперёд на несколько шагов, в сторону самой обширной комнаты. Мебель здесь имеется, пусть и немногочисленная, но что действительно привлекает внимание, так это осознание, что Михаил переместил сюда всё их имущество. Картины на стенах, книги и ракушки на книжных полках — все до единого артефакты их совместной жизни размещены здесь так заботливо, что захватывает дух. Невероятно! Так вот чем ты занимался? Именно. Выйдешь, поговорим? Михаил материализуется перед ним, глядя себе под ноги. — Когда два ангела… вступают в союз, — с запинкой начинает он, — мы не обмениваемся материальными символами верности, потому что мы сами не материальные существа. Мы… — он неуверенно замолкает. Адам приподнимает пальцем его подбородок, устанавливая зрительный контакт. Не волнуйся, я выслушаю, можешь рассказать всё что угодно. Михаил вздыхает. — Мы все принадлежали друг другу, разумеется, но некоторые среди младших ангелов создавали более тесные связи, парами или группами. При этом они обменивались частичками благодати. Это позволяло создать постоянную связь, провозгласить и отпраздновать союз между избранниками. А разве таким образом не отдаёшь часть своей души? — Да. Для нас это было высшим проявлением интимности, не считая разве что возможности причаститься к нашему Отцу. Величайший акт доверия. Те, кто заключили союз, зачастую выбирали сожительство, за неимением более подходящего слова. — А ты когда-нибудь-?.. — Нет, — качает головой Михаил. — Для архангелов такое считалось неподобающим. Наша преданность должна была всецело принадлежать Отцу. Адам делает шаг ближе, оглаживает его по рукам. Михаил тоже подаётся вперёд, так что они оказываются нос к носу. Адам кладёт руку ему на щёку. — А теперь? — Теперь, — выдыхает Михаил. — Я долго думал, как выразить то, насколько ты мне дорог. И как много для меня значит твоё прощение. Твоё принятие. От себя мне совершенно нечего тебе дать, — он поднимает глаза к лицу Адама и улыбается, — потому что всё, чем я являюсь, уже и так твоё. Но я понял, кое-что всё же могу предложить: дом, который мы можем построить вместе. Если ты этого хочешь. Губы Адама вздрагивают в улыбке. — Ты свил нам гнездо. Михаил смеётся, тихо и ласково. — Да… похоже на то. Тебе нравится? — Ты шутишь? — Адам отклоняется назад, гримасничая в шутливом негодовании. — Я в восторге, Михаил! Здесь так красиво. У меня просто нет слов, я так польщён. Ликование звоном часовенных колоколов отдаётся в ангельской благодати и человеческой душе. Адам разворачивается кругом с широко раскрытыми глазами, как у ребёнка в солнечный день. — Так чего ждём? Покажи мне тут всё. -------------------- — Расскажешь историю? Адам лежит на их кровати, головой на коленях у Михаила, который снова и снова пропускает сквозь пальцы его волосы. — Какую, например? Адам бросает на него взгляд, моргая с разомлевшим удовольствием. — Про любовь. С губ Михаила слетает чуть слышный смех. — Про любовь… — он закрывает глаза, размышляя, после чего улыбается. — Ну что ж. Зайнаб рассказывала мне одну такую. Голос звучит низко и мягко, лирично от глубинных воспоминаний. — Давным давно в эпоху Сасанидской империи в семье воителей и королей родился принц. Появление дитя было событием, достойным празднества и чествования, семейство готовилось к нему, но когда наступил тот знаменательный день, мальчик появился на свет седовласым, точно глубокий старик. Глава семьи счёл это дурной приметой, нарёк сына именем Заль и повелел оставить его у подножия горы. Адам смотрит на него снизу вверх. — Ты ведь знаешь, что такое история любви? Мне кажется, это не совсем то. Михаил запускает пальцы ему в волосы и слегка оттягивает, закатывая глаза. — Всё будет, если дослушаешь. — Понял. Тогда продолжай, пожалуйста. — Итак, — возобновляет Михаил свой рассказ, — день клонился к закату, а брошенный ребёнок всё плакал, но никто не приходил на помощь. И вдруг мимо пролетала птица, искавшая прокорм для своего потомства. Но то была не обыкновенная птица. Мальчика завидела сама Симург — крупнейшее и мудрейшне из надземных созданий. Плач покинутого дитя ранил её в самое сердце. Птица крепко схватила его когтистыми лапами и унесла к себе в гнездо. Она кормила его, обучала премудростям и любила столь же горячо, как родных птенцов. Заль под крылом Симург вырос сильным, сказочно красивым юношей. Однажды его заметил проходивший мимо караван, и слухи о беловласом отроке ушли в народ, пока в конце концов не достигли ушей короля. Терзаемый виной за своё решение бросить сына, король собрал свиту и отправился в путь, чтобы вернуть его домой. И вот наконец дошли они до гнезда. Симург любила Заля, как родимое дитя, но понимала, что его место среди себе подобных, и уговорила юношу вернуться к отцу. А напоследок преподнесла ему драгоценный подарок. Ощутив колебания воздуха, Адам поднимает взгляд. Это Михаил проявляет свои крылья, раскрывая над их головами, словно навес. Пригибает одно ближе к его телу, и Адам проводит пальцами по самой кромке оперения. В сложном выражении лица Михаила есть что-то от удовольствия и от торжественности, но ни то, ни другое в особенности. Он отделяет с нижнего края крыла одно из самых маленьких перьев, не больше нескольких сантиметров по длине. Протягивает Адаму на рассмотрение. Пёрышко сияет кремовой белизной с бледно-голубой каёмкой. Адам со священным трепетом проводит по нему пальцами. Не убирая навеса крыльев, Михаил поднимает его за плечи, усаживает и привлекает в объятия, вновь зарываясь пальцами в волосы. — Перед тем как отправить Заля к отцу, — продолжает архангел свой сказ, — Симург преподнесла ему своё перо в знак привязанности и вечной любви. И наказала юноше никогда не расставаться с пером, ибо оно призовёт её, если она когда-нибудь ему понадобится. Адам поднимает руку к голове и вплетает перо себе в волосы за ухом, так что теперь оно слегка щекочет шею. Улыбается. — А мне совершенно нечего тебе подарить. Михаил за его спиной подбирается и опускает голову на плечо. Адам притягивает его руку себе на талию. И чувствует его улыбку в поцелуе под своей челюстью. — Ты уже подарил мне всё, — шепчет Михаил, дыханием согревая кожу. — Ты подарил мне нас.