shape of heart

Вспышки. Белый свет. Стук колёсиков о битую плитку. Звон. И больше ничего. Наверно именно так Бомгю бы описал свою жизнь. Жизнь ли это? Бомгю 18, а у него разрушенные мечты, седые волосы на макушке и дыра в сердце. В прямом смысле. Бомгю всего 18, а он пишет маленькие записки, с пожеланиями счастья эфемерным близким, и о том что он не жалеет ни о чем в своей жизни и не жалел никогда. Бомгю было 18, когда на почти своем собственном четырнадцатом этаже больницы, стоя на посту молоденьких медсестер он встречает его. Парня, который нагло швыряет бумажки на стол, руками приглаживая угольно черные, блестящие от лака или геля волосы назад. На нем тогда была кожанка, так изящно обрамляющая правильную форму, которой можно только завидовать и солнцезащитные очки, явно плохо прикрывающие синеву под правым глазом. Девчушка не старше двадцати внимательно читает бумажки, только в самом конце неверяще прикрывая рот миниатюрной ладошкой, кратко оглядывая остальных коллег, прежде чем буквально выбежать из-за своего поста низко-низко поклонившись. —Здравствуйте, господин Чхве! Мы не ждали вас сегодня, простите, нам очень жаль! — она обеими руками указывает вперёд, приглашая за собой и неизвестный «господин Чхве» самодовольно ухмыляется, одним глазком осматривая Гю, прежде чем хмыкнув скрыться вместе с медсёстрами. —Кто это? — все-таки спрашивает парень у резко нервных девушек и те кусая заусенцы все-таки отвечают неохотно. —Чхве Ёнджун он сын конгломерата, мне нельзя этого говорить, но кажется у него возникли проблемы с законом, я точно не знаю… он должен был приехать завтра… И Чхве неясно качает головой на все услышанное, невольно смотря в сторону ушедших давно. И честно Гю плевать на какого-то там богатого сыночка богатых родителей. Как минимум наверное, потому что сам является таковым? Ведь не каждый может позволить себе лежать в вип зоне больницы, в которую в целом пускают мало кого. Ну теперь здесь будет на одного «золотого» отпрыска больше. Хотя и все равно на всякий гуглит того самого Ёнджуна. И он бы все равно положил болт на этого нахального (судя по словам главной медсестры) и кажется проблемного парня, если бы глубокой ночью, на весь тихий коридор не заиграла бы музыка. Металл. Кажется, что трясся весь этаж, но на самом деле всего лишь его окно, ведь как назло, комната этого толстосума находилась аккурат рядом с его. Как будто в жизни Чхве не хватало приключений. —Ну почему даже под конец не могу побыть в тишине и спокойствии, — по-темному усмехается молодой парень спуская острые щиколотки с постели обуваясь в холодные тапочки. Шаркает ещё специально, напоминая всем что он существует. Все ещё. Но никого кажется это и не волнует. Как и тяжёлые костяшки, так агрессивно стучащие в деревянную дверь, оставляющие кажется лёгкие царапины. И это почти выбешивает Гю, ведь он сжимая кулаки толкает незапертую дверь сразу же встречаясь с едким плотным облаком дыма. Желваки уже гуляют по худому лицу, но Чхве сдерживается, прикрывая нос и рот рукавом кардигана, что мало спасает от покраснения глаз. И обращают на него внимание не сразу ведь чужие глаза слишком пристально залипают в собственный блестящий смартфон. —Эй… — начинает Бомгю чувствуя подкатывающий ком тошноты и горящие лёгкие, но старается сдержаться и не дышать слишком часто. Но его не слышат. —Эй! — почти кричит и только теперь на него смотрят. Немного удивлённо, сверкая сине-желтыми узорами под глазом. Тот самый Ёнджун спускает ноги с больничной кровати, ухмыляется, мол, «что надо?». —Выключи свою музыку нахер! И в больнице нельзя курить, это тебе не отель, — парень подходит ближе, что немного настораживает, ведь к сожалению у Бомгю не только сердце сломано, он весь нескладный. Хоть и высокий, но тощий, и из-за этого разница в 3-4 сантиметра ощущается колоссальной, когда мажор буквально нависает над ним угрожающе ухмыляясь, словно Чхве надоедливая букашка, которую поймали за крылья и собираются разорвать, но перед этим надо жертву помучать. —А я не хочу, — пожимает он плечами как ни в чем не бывало и затягивается прикладывая губы к фильтру. И Бомгю с этого глаз не сводит, слишком завороженно, и платит за это, когда густой и теплый дым прямо в лицо ударяется и Гю от неожиданности вдыхает, сразу же жалея. Выбегает из палаты он явно быстрее чем заходил сюда, даже не слыша смех за спиной. Кашляет до охрипшего горла едва ли сдерживаясь не осесть на пол. Пульс больно бьётся в груди в такт музыке за дверью. Но Гю старается выровнять дыхание смотря на злосчастную палату №14.12 думая о том что он так просто не умрет, пока не избавится от этого Ёнджуна. И уже утром прогуливаясь по коридорам после разговора с медсёстрами он видит возле той самой палаты толпу людей в медицинских халатах, а среди них ее. Женщина в строгой юбке, черными локонами и ярко красной помаде, точно светская львица, а не врач, улыбается заходя вместе с остальными к тому самому сыну конгломерата. Он тихонечко подбегает вслушиваясь в разговоры там. И не слышно почти ничего, кроме: —Спасибо, что выбрали нашу больницу, мы сделаем все возможное чтобы Вы чувствовали себя комфортно, — и исходя из звуков одежды он не сомневается, что все врачи разом поклонились. Мерзко от этого подлизывания. Парень единственное успевает отскочить от двери, когда выходят взрослые дяди и тети. И самая последняя она. —Здравствуй, мама, — холодно бросает Чхве и женщина тяжко вздыхает. Даже для нее юноша всего-то помеха, она и не скрывает. —Ты так и не решил уехать? Ты же понимаешь, что так тебе будет легче, — сквозь зубы произносит она отходя от уже закрывшейся двери махая рукой ассистентам рядом, чтобы те уходили без нее. —Вы просто хотите избавиться от меня, — констатирует факт Гю и женщина даже не отрицает. —Твой брат только встал на ноги и начал помогать отцу, если ты все нам испортишь… —Они мне никто! — огрызается парень, за что получает жёсткую почти острую женскую ладонь. Щека горит, и только холод собственных пальцев спасает от блестящих глаз, в которых сплошной яд и злость. Женщина разворачивается как будто ничего и не было, даже не собираясь нравоучить, но останавливается, когда хриплый голос за спиной произносит последнее лишь: —Дай мне хотя-бы умереть там, где я хочу. И дверь в собственную палату хлопает, сотрясая абсолютно все здание. Сердце трясется опасно близко к обмороку, как минимум в глазах темнеет неприятно, но Чхве просто садится у кровати и дышит, стараясь сдержать дорожки слез, но выходит неудачно. Осмотр за осмотром. Процедура за процедурой. У Бомгю скоро сердце откажет от одних лишь взглядов этих врачишек, которые заискивает специально, не скрывая папки с личным делом «Чхве Бомгю» на столе, уже знают о семье и выдавливают любезность, надеясь на то что золотой сыночек, нашепчет матушке на ушко, про хорошего доктора. Они даже не знают, что родная мать так и ждёт, когда будет заказывать самый красивый гроб сыну, чтобы плакать на камеру и получить от публики внимание. Бомгю идёт по зелёной террасе, вдыхая свежий, немного прохладный воздух. Он даже не надел кардиган, из-за чего по коже бегают мурашки. Краем уха слышит хихиканье девушки и мерзкие, по-настоящему противные звуки. И Гю смотрит на картину как молодая медсестричка, аккуратными пальчиками держится за широкие плечи, которые так по-свойски прижимают ее к стене, увлекая в слишком страстный поцелуй, как будто они здесь одни и прямо сейчас собираются заняться ещё более противными вещами. Девушка слегка стучит по спине и Ёнджун неохотно отрывается, пока та лопочет про работу и что ей нужно идти. Ноги ее заметно трясутся, губы искусаны и волосы взъерошены. И Чхве отпускает ее по-хамски, но не сильно, скорее в напоминании о себе, шлепнув ладонью по обтянутым юбкой ягодицам. И только потом парень неожиданно оборачивается на Бомгю, улыбается облизывая губы и Чхве снова залипает. Забавный (или занятный?) случай происходит через неделю после того инцидента. Ничего особо удивительно сначала и не произошло. Ссора с матерью, звонок отчиму, крики. А после Бомгю сидящий в самом тихом и незаметном углу этажа. Закрытые палаты, там есть неуютная лестница из железных ставней, как-то Чхве решил, что это неплохое место чтобы прятаться от лишних глаз. Пора бы уже воспользоваться нычкой. И он уже собирался уходить, позорно шмыгая носом абсолютно точно эхом выдавая свои, уже прошедшие, но все же слезы. —И почему? — вдруг из ниоткуда спрашивает голос. Сердце пропускает неровный удар и Бомгю резко поднимает голову, крутит ею, но не может никого найти, как вдруг люк к которому вела лестница распахивается и оттуда вылазит никто иной как Чхве Ёнджун. Тот свешивает ногу и смотрит скучающе-любопытно. —Что «почему»? —Уехать не хочешь. Твоя мать стерва похуже моей, но я бы уехал, подальше, — и это наверное самое большое предложение которое за все время Бомгю слышал от парня. Они не разговаривали от слова совсем после того случая с музыкой и курением. И Гю зачем-то решает ответить. —А какая разница где умирать? И Ёнджун почему-то смеётся. Странно так, но искренне как будто. Спрыгивает с лестницы и что кажется ещё более странным, пятерней хлопает по макушке Чхве. —А какая разница где жить? — говорит тот и когда Бомгю осмысляет все его действия и слова, Ёнджуна и след простыл. И на самом деле, наверное после того самого случая, музыка удивительным образом перестала действовать на нервы. Она играла каждый вечер, как будто старший (Бомгю уже точно знал, что тому 20) включал его собственный спотифай плейлист. Это даже перестало раздражать, правда запах в коридоре стоял горько-омерзительный. Даже цветы в его палате начали потихоньку увядать, вот от чего на душе становилось гаденько обидно, он так долго их выращивал. Любимые белые, с черным центром. Пахнущие слишком необычно для простого человека, но для Бомгю это чарующий цветок. Птицемлечник арабский. На языке цветов — надежда. Достался он Чхве случайно, кажется мать держала его в кабинете, чуть ли не под столом и Гю тайно забрал. Женщина даже и не заметила ведь то было подарком. Ненужным, чисто ради показухи. А Бомгю его выходил, вырастил, хоть было и тяжело. Тогда была первая остановка. И только это крошечное хобби спасало. Но только кроваво-красные лепестки цветут. Анемоны, кто-то оставил их как яд однажды, Чхве не знает. Болезнь. Вот что они значат. И те словно ликуют, расцветая даже в самом едком дыму. Их хоть в аду сади — прорастут. Гю аккуратно оглаживает все равно каждый листик каждого цветочка. Даже самого нелюбимого. Они не виноваты, что люди гниль. В дверь неожиданно стучат, а следом она и открывается. Мужчина в белом халате заходит невесомо ступая по плиточному полу. Бомгю тяжко вздыхает подходя к постели. Он знает, что ему будут рассказывать сейчас. Врач пожилой уже, ему бы самому в больничку лечь, а то судя по худому лицу и бледной коже у самого там миллион болячек. —Господин Чхве? Сядьте пожалуйста, — начинается все уже непривычно недобро. Обычно все эти «посланники» матери приходят лишь бы уговорить уехать с глаз долой. Но этот смотрит серьезно, пока Гю не садится на кровать. Протягивает какие-то бумажки, в которых Чхве к несчастью не разбирается, но все равно вглядывается немного беспокойно. —Ваши анализы в последнее время оставляют желать лучшего. Ваше сердце слабеет слишком быстро и это, немного, затрудняет возможность операции с учётом уже имеющихся патологий. Ваше сердце вредит самому себе, — констатирует факт врач и не дожидаясь вопроса, которого и не требуется, чтобы узнать о чем думает парень, —Сделать почти ничего нельзя. Мне жаль, если ситуация не сдвинется в лучшую сторону, то… И договорить не успевает, Бомгю его перебивает стеклянно вглядываясь в бумажки в руках. —Сколько у меня времени? Врач откашливается, но все равно отвечает неясно. —Неизвестно. Я не могу дать гарантию когда именно оно откажет. В лучшем случае оно продержится ещё около 6 месяцев, в худшем, может остановиться в любой момент. Единственный выход — замена на искусственное, но с вашими показателями вы не переживете операцию. Гю сидит сжимая в руках уже совершенно ненужные бумажки, которые хочется швырнуть в стену, растоптать. Но позориться не хочется. —Я скажу госпоже Чхве… —Не смейте. —Что? —Если не хотите лишиться работы, даже не думайте говорить ей об этом, — строго произносит Гю, не замечая как из глаз стреляют молнии и голос сам понижает тембр. Вряд-ли старого врача это напугало, но он все-таки кивает и Бомгю почему-то уверен, что тот будет держать язык за зубами. Он и уходит тихо, как и пришел. И мир тускнеет вокруг Бомгю, так стремительно, ведь он и не замечает как проходит час. За ним ещё. И ещё. Как приходит медсестра, ставит ужин и таблетки. Как возвращается за подносом совершенно нетронутым. Только когда сумерки залегли над городом, солнце полностью спряталось за горизонтом и маленькие капли звёзд, зияющими дырами осыпали ночное полотно. Только тогда Бомгю смог почувствовать как кровь течет по венам, как он дышит и может двигаться. Ноги сами ведут его в тот самый «заброшенный» отсек, он даже не обулся, чем наверняка смутил редких медсестер на ночном дежурстве. Но на самом деле холод плиток даже успокаивал. Он видит открытый люк из которого мерзким сквозняком тянет, лезет по этой лестнице в неизвестность и встречает его чернота укрывающая ласково суматошный город, невидимой россыпью веснушек украшающая такой сухой и бесцветный пейзаж. И ветер своими порывами раздувал больничную рубашку и нерасчесанные волосы. —Затяжку? — вдруг произносит кто-то позади и Гю даже смешно от того, что голос то он узнает, оборачивается в пол оборота лишь убедиться. И правда. Черные пряди свободно лезут в глаза. А темнота ночи закрывает синеву под глазом, превращая в нелепую тень. Забавно выглядит, как Ёнджун протягивает ему сигарету и Бомгю (почему-то?) слегка касаясь чужих пальцев, берет ее. Он никогда не курил и неудивительно наверное, но сейчас впервые в своей жизни делает одну лишь, совершенно позорную и неуклюжую затяжку. Кашляет удушливо до потемнения в глазах, снова ждёт секунды три пока сердце перестанет болезненно стучать и возвращает табачную хозяину, пока тот смешки бросает, удивительно не ядовитые. И Чхве не знает как сильно это сейчас сократило его сроки, но все равно чувствует как на дырявом сердце отлегло. —Я уж думал ты здесь сброситься собрался, даже босиком пришел — указывая средним, свободным, пальцем на немного посиневшие пальцы ног Гю и тот неожиданно хихикает на это. Подсознательно наверное? Какая ведь разница как и когда он умрет, все равно этого уже не избежать. —А ты спасти решил? Не похож ты на принца, — качает головой Бом отворачиваясь на пейзаж светящегося города. —Так я подтолкнуть пришел, — смеётся старший перед новой затяжкой. Гю буквально чувствует его взгляд на себе кожей и поворачивается сталкиваясь взорами. Тот выдыхает дым, но удивительно, не в лицо Бомгю, а в сторону, но зрительный контакт не разрывает. Этот вечер для Бомгю наверное был значимым. Эта единственная в его жизни неуклюжая затяжка. Соприкосновение глаз и дыры звёзд. И удивительно он привел к чему-то наверное большему. Бомгю точно не знает, может ли назвать старшего хотя-бы своим приятелем. Они иногда разговаривают, также, на секретной крыше, ведь Ёнджун рассказал как самостоятельно вскрывал древний замок, поздно вечером вглядываясь в бескрайнюю темноту. Бомгю правда больше не пробует курить. Их разговоры обтекаемы и легки, такие о каких и сказать ничего нельзя, но они значимы для обоих, как мгновение. Так Ёнджун узнает, что музыка которую он слушает младшему нравится. Что его цветы вянут от дыма (и кстати после этого его стало немного, но меньше). Что у медсестры с которой у него роман, вообще-то есть муж (оказывается старший давно расстался с ней). Ну, а Бомгю узнает, что курит старший исключительно классические Мальборо, ведь они красивые. Слушает старый рок. Ну и ещё что ждёт не дождется когда скандал с ним уляжется и он снова сможет улететь в США. Но идиллия длится недолго. Ведь однажды идя по длинному запутанному коридору Бомгю чувствует укол аккурат там где сердце. Укол быстро перерастает в выстрел, который мерзкими путами сковывает все тело. Ноги каменеют, а за ними темнеет в глазах. Он только и может что жалко хрипеть, не в силах ослабить сжимающую в груди ладонь. И на самом деле, раньше он бы обрадовался, что наконец-то что-то происходит, без шуток даже. Но сейчас это как омерзительная ложка дегтя, которая как специально капает в густой мед. И просыпается он под капельницами, аппаратами и мерзким пиликаньем. В горле точно пустыня, с колючими кактусами впившимися в нёбо. Дрожащие пальцы еле достают до кнопки вызова медперсонала и уже в течение десяти секунд внутрь забегает суматошная медсестра освобождая горло от неприятной трубки. Хочется вырвать из себя все эти нити, которые как запутанные провода ведут к каким-то пакетам. Бомгю плевать что там, он хочет выбраться из этого всего, почувствовать свежий воздух. Перестать быть овощем. Но приходиться. Только через пару часов слышит крики со стороны вестибюля. Медсестры рядом нет, поэтому он осмеливается встать с кровати, на ватных ногах и буквально таща за собой капельницу выходит. Удивительно ведь крики со стороны поста медсестер разносит никто иная как госпожа Чхве. Мать. —Как вы могли не сказать мне о таком! Я вас всех уволю к чертовой матери! — вопит она срывая голос. Бомгю знает что не из-за заботы к нему она кричит. Лишь боится потерять контроль над всеми. Ей будет легче если Гю умрет, определенно, но ей жизненно важно знать точную дату. —Успокойся, ведёшь себя как сука, — безразлично обращается Гю обращая всеобщее внимание на себя и только. Девушки на которых орала женщина пугливо поджимают хвосты, отходя подальше, но продолжают наблюдать за драмой. —Как ты меня назвал? —Сука. А нет, прости, ты же бешеная сука. И Бомгю ухмыляется от того как багровеет лицо матери. Даже ноги уже не такие ватные, он словно получает силы от этого действа. Даёт отпор. По-настоящему. —Если отец узнает… —Тогда что он сделает? Убьет меня? Рассказывай, мне плевать, он мне никто, — пауза, —И ты мне никто. Женщина в ужасе буквально, стоит прямиком напротив собственного сына, который буквально на грани жизни, даёт ей оплеуху, слишком бесполезную для чёрствого мозга. Рука ее вздымается, как в тот раз, но и дернуться не успевает, ведь ее буквально перехватывает кто-то стоящий рядом. —Госпожа, на вас устремлено столько взглядов сейчас, не думаю, что избиение сына будет плюсом для вашей репутации, — и женщина пыхтя вырывает руку из хватки Ёнджуна, пугливо оглядываясь на все те глаза окружившие их. Каблуки удаляются все дальше и дальше, за ними ещё шаги и ещё и теперь здесь снова, только медсестры, не знающие как им поступать и Бомгю с Ёнджуном. —"Бешеная сука", мне нравится, ты учишься — усмехается старший и немного даже ласково путает чужие волосы. Ему как будто абсолютно плевать на всех впринципе. Он уходит оставив за собой лишь шлейф тех самых Мальборо и одеколона. —Господин Чхве, вам нужно больше лежать, иначе если вы вновь свалитесь в коридоре, в этот раз другой господин Чхве вряд-ли появится из ниоткуда и позовет на помощь, — как то раз произносит медсестра в очередной раз меняя состав капельницы, коих теперь стало наверное в триллион раз больше чем раньше. —Что? Ёнджун сделал что? —Вы не знали? В тот день он был тем кто вызвал тревогу и даже сам отнес вас в палату… Бомгю даже подрывается с места, о чем жалеет перманентно ведь голова начинает идти кругом, поэтому вновь ложится на мягкие подушки. Бомгю не легче. Белые лепестки осыпаются на подоконник, Гю их даже перестал собирать. Пусть лежат. —Знаешь… — однажды вдруг начинает Чхве старший прикладывая сигарету к своим губам, но словно забывая сделать вдох. Синевы под его глазом давно и нет, месяц прошел, зажило все, —За что я здесь? Бомгю усмехается себе под нос, ведь звучит все как начало драматичного рассказа в тюрьме. Но на самом деле Бомгю было интересно, да он видел в интернете новости о каком-то скандале, вроде даже как связанном с домогательствами, но глубоко не лез. Не хотел что-ли, либо старался абстрагироваться. —Хотя мне кажется ты уже слышал. Дело с богатой девчонкой. Запомни Бомгю, никогда не связывайся с дочками богатых папочек, — смеётся краем рта парень, крутя фильтр между пальцами, —Стоит только отказать таким и не дать то что они хотят, так они сразу раздувают скандал вселенских масштабов. Ну переспали мы и ну, зачем же драму раздувать, но ей было мало. А мне ведь даже девушки не нравятся, — вновь смеётся и в этот раз все-таки затягивается выпуская тонкую струйку дыма, совершенно ювелирно. Последний факт немного (много) удивляет. А как же медсестра? Ну как минимум все те многочисленные девушки-знаменитости с которыми на своем веку уже успел повстречаться Чхве. А тот как мысли читает. —Так вышло, быть медийной персоной, значит врать, — пожимает плечами парень и поворачивает голову на Бомгю. Тот сидит бетонной плите, чуть выше находясь над старшим. —Я не спрашивал… —Но хочешь же, — усмехается парень и Бомгю зеркалит это. Тишина удивительно не неловкая, какая-то нужная. Как эти взгляды. Словно традиция уже. Гю нравятся их отношения, ненавязчивые. Они не лезут друг другу в жизни, в души. Просто существуют. Но к сожалению, всему хорошему всегда следует обрываться в самый прекрасный момент. Это был его второй приступ. На утреннем обходе, когда грудь сжимает адскими тисками и единственное чего хочется это вздохнуть побольше воздуха. В этот раз было тяжелее. Как сердечки в игре, они лопаются прямо на глазах. Яркий свет ослепляет, но Чхве даже не щурится. Делать лишние движения так больно, но так нужно. Встаёт только к утру нового дня, еле ест, поливает цветы. Лепестков не осталось. Лишь угольная серединка наклонившись к земле грустно качается от приоткрытого окна. Дождь сегодня. —Я бы хотел сбежать… — вдруг произносит как-то Гю мечтательно вглядываясь в белый потолок не своей палаты. —И куда же? — удивительно не курящий старший спрашивает, он лишь выглядит сейчас безразличным, Гю чувствует. —Хочу как в Питер Пене! — улыбается Бомгю. И рассказывать не нужно, ведь мечтает он просто улететь на волшебной пыли в мир снов и мечт, где все иначе, не как в настоящем угнетающем. —Правда? Тогда давай устроим, — Ёнджун бросает даже не открытую пачку в красно-белой упаковке на тумбу намекая на дверь, —Пойдем. И Бомгю не задаёт вопросов зачем и куда. Он просто идёт, слепо доверившись моменту. А на любимой уже крыше, такой близкой и породнившейся ливень полным ходом. Как стена из воды, редко прерываемая уличными лампами. Проскользнуть мимо сонных медсестер и труда не составляет. Бом лишь сейчас замечает что оба они босиком, по мокрым плитам спускаются, где не продохнуть от капель. И Чхве останавливается в неуверенности глядит себе под ноги. Но его за ладони тянут медленно, тепло. Сжимают пальцы немного по-детски, но все-таки тянут за собой. И мгновения не нужно чтобы намокнуть полностью, ощутить вкус дождевой воды на губах, как скатывается она по подбородку. А старший улыбается так пьяняще искушающе, не удержаться. То как горячие ладони сжимают его собственные, поднимают то вверх, то вниз. Как тянут куда-то в сторону, кружат. Они как дети, чьи ноги давно грязные, одежда впитала себя все до каждой капли, но они смеются как дураки сумасшедшие. Бомгю толкается, когда в него из лужи водой брызгают. Дышать тяжело и в груди давит, но Бомгю все равно смеётся. Даже когда подходят близко-близко, когда ребяческие огоньки все ещё на дне чужих глаз так рядом и сердце от таких трюков выделывает наверное тройное сальто. Даже тогда Бомгю не сомневается, что ему хорошо. Его собственные ладони блуждают по скулам, цепляясь за спутанные угольные пряди. И дышат они друг другу в губы так забвено, не замечая ничего вокруг, ведь и нет там ничего. Только сейчас, только они. И получается так тягуче, нежно, влажно. Бомгю кусает губы чужие, стараясь отдаться полностью, без остатка, до конца. И Ёнджун не отстаёт, игнорирует эти капли сырые, чувствует пальцами новые, теперь горячие и соленые. И оторваться страшно как будто становится. Но приходится. И Бомгю не хочет глаза открывать, прислонившись лоб ко лбу, молчат как будто силой мысли общаются. И дни текут чередом. Ничего и не меняется толком. Только улыбки по новому ощущаются. Прикосновения рук. Поцелуи которые невесомыми бабочками на тело оседают. —Ёнджун, — лёжа на вздымающейся груди однажды обращается младший, не хочется подниматься и заглядывать в глаза, пусть будет вот так. И тело рядом отзывается сонным мычанием от которого у Бомгю смешки вырываются неуместно для готового разговора. —Не забывай обо мне, хорошо? — так просто звучит. Как будто и смысл в нем совершенно невинный. Как будто не звучит это как прощание совсем. —С чего бы мне? — вопрос на вопрос. Теперь все выглядит как игра, перебиваемая тяжёлой тишиной. —Я умру. —Я тоже. Мы все умрем. И стрелки переводят, действительно как дети. Бомгю взгляд поднимает встречаясь с таким же как обычно. Ёнджун смотрит внимательно не отрываясь. —Дурак, — лишь может ответить на это Чхве утыкаясь куда-то в область горячих и острых ключиц, —Что если… —Что если «не»? — и Бомгю уже даже смеётся, отчего и атмосфера даже легче становится. Операция завтра, они назначили ее. Удивительно. Ветер невесомо качает из стороны в сторону. Он такой лёгкий, неощутимый. Сигарета потушена уже давно между пальцев дымится. Белые лепестки падают на сухую траву, словно так и надо. Крошечный букетик так правильно смотрится в руках. —Ёнджун! — крик и в мгновение тяжесть повисает на шее. Парень смеётся заливисто кажется чтобы слышали все. Цветы, небо, звёзды, солнце. Облака и бабочки. И Ёнджун улыбается ему своим спокойным взглядом подхватывая и прижимая ближе, сам льнет к устам, разделяя одну улыбку на двоих. Бомгю было 18 когда они впервые встретились. И тогда он думал, что все его мечты рассыпаны в бездне, растоптаны и не нужны. Но потом появился Ёнджун, который эти мечты по осколкам собрал воедино, склеил и вернул. Ёнджун который седые прядки на макушке целовал. Ёнджун который сам заполнил дыру в (не)исправном сердце. И Бомгю уже давно не 18. Но сейчас у него есть мечты, седые волосы на макушке и Ёнджун, который будет крепко держать за руку, отвечать вопросом на вопрос и произносит заветное «люблю» шепотом на ухо.