24 января 2023 г., 06:50
Последствия битвы должны быть подёрнуты дымкой и пронизаны дождём. Здесь должны кружить вороны, грозовые тучи и непроглядная тьма. Но она видит лазурное небо через ветви над головой. Она слышит трели певчих птиц неподалеку.
Это беспокоит её, но, с другой стороны, сейчас она тревожится по многим причинам.
Её беспокоит, что, несмотря на солнечные лучи, падающие на лицо, ей очень, очень холодно. Её беспокоит, что она не может пошевелиться. Беспокоит ощущение, будто жизнь вытекает из неё прямо под мох, растущий под ней. Её беспокоит, что, несмотря на острый ум, несмотря на магию и силу, имеющиеся в её распоряжении, в конце концов, её погубил меткий удар кинжалом в живот.
И её беспокоит, что, несмотря на все сказки, логику и доказательства обратного, Тьма в конце концов победила Свет.
Всё было не так, как должно было быть.
Гермиона почти ничего не помнит о самой битве, но без сомнения знает, что они проиграли. Она помнит только вспышки: смерть друзей, кровь, летящие проклятия и крики. Отчаяние. Она помнит осколки жизней, омытых зелёными вспышками, и разлетевшихся, как стекло.
Всё потеряно, и в конце концов, в великой системе мира, её предательство — ничтожно и незначительно. Оно больше не имеет значения. Возможно, оно никогда и не имело значения.
Теперь в тишине слышны приближающиеся шаги. Медленные, осторожные, но целенаправленные. Ищущие. Она не может повернуть голову, чтобы увидеть, но в этот момент всё кажется поразительно ясным. Она ощущает вкус росы, меди и земли. Она чувствует, как прорастает трава, как шепчутся деревья. Она испытывает мучительную боль и лёгкое дуновение ветерка в волосах. Она чувствует запах дикого тимьяна и грязи.
Затем откуда-то сзади раздаётся голос. Совсем рядом. Тихий, едва различимый шепот.
— Ты…
Это он.
Он приседает рядом с ней. Его длинные волосы цвета лунного сияния покрыты кровью, но в его глазах она видит тёмные грозовые тучи, о которых грезила раньше. Меркантильный. Жестокий. Его рот искривлен в усмешке, но она не может понять: по привычке или от презрения.
В этот момент она чувствует себя спокойно.
— Я скоро умру, — говорит она ему. При этих словах она ощущает вкус крови во рту, слышит влажность в голосе. Возможно, кинжал также пронзил её легкое. Однако сейчас это не важно.
— Да, — говорит он, — ты боишься.
— Я не боюсь. — По какой-то причине ей было важно сказать ему это, важно, чтобы её заклятый враг знал, что она мужественно встречает свой конец.
Его губы слегка подрагивают, но глаза, как всегда, непроницаемы. Она никогда не могла их прочесть.
— Я знаю, что это не так.
— Ты побудешь со мной? Мне недолго осталось.
Он некоторое время изучал её лицо, прежде чем заговорить:
— Да. Да, думаю, я побуду с тобой.
Он встаёт и снимает с себя разорванную, забрызганную кровью мантию, а затем накидывает поверх её тела. Ей без разницы. Ей все равно холодно. И будет холодно вечно, или какое-то время. Или и то, и другое. Люциус грациозно опускается на мох рядом с ней и рукой в перчатке убирает тяжёлые локоны со лба Гермионы.
Какая-то её часть находит забавным, что такой гордый, надменный человек, как он, должен сидеть на голой земле. Остальная часть отмечает, что она больше не чувствует своих ног.
— Спасибо.
Он не отвечает, но наклоняет голову. На его лице уродливая царапина, идущая от виска вниз к челюсти, и Гермиона делает вывод, что останется шрам. Если не считать этого и грязных волос, Люциус красив. Красив и жесток.
Она осознает, что её мысли путаются, но, кажется, на этот раз её можно оправдать. Онемение подкралось к ногам и животу. Скоро оно достигнет груди. По крайней мере, ей больше не больно.
— Расскажи мне что-нибудь…
При звуке её голоса он переводит взгляд на неё. Люциус вскидывает бровь.
— Если… если бы меня можно было спасти, ты бы сделал это?
— Тебя уже не спасти, моя дорогая. — Он снова отводит взгляд.
— Да… Но если бы… если бы был шанс?
— Нет. Я бы не стал. — В тоне его голоса звучит столько же резкости, сколько и в произнесённых словах. Он холоден. Почти так же холоден, как её тело.
— Наверное, так и должно быть, — вздыхает она. Она не чувствует грусти от его ответа, как и он, похоже, не сожалеет о сказанном.
— Полагаю, да.
— Может быть, ты расскажешь мне какую-нибудь историю? У тебя очень красивый голос, он напоминает звук падающего снега.
Он коротко, хрипло усмехнулся от услышанного.
— Я не знаю никаких историй, — говорит он.
— Ты, вероятно, рассказывал какую-нибудь своему сыну, когда он был маленьким?
— Нет. Никогда.
Наверное, она не так уж и удивлена. Теперь сокрушительное онемение уже проникло в её грудь и руки. Тени скользят по бокам её зрительного обзора; она видит его как бы в конце туннеля. Впервые ей становится страшно. Ей нужно чётко видеть Люциуса.
— В таком случае, — шепчет Гермиона, — в кармане моей мантии… С правой стороны.
Он хмуро смотрит на неё, но осторожно лезет в карман мантии и достаёт потрёпанную старую книгу, которую Гермиона носила с собой с раннего подросткового возраста, на память о другой жизни.
Он неловко держит книгу в руке. Какая-то далекая часть её забавляется этим.
— Можешь взять меня за руку?
Гермиона видит на лице Люциуса гнев и покорность. Ей кажется, что она также видит оттенок грусти, но не может быть до конца уверена. Может, это напрасная мысль, надуманная надежда. Что бы он ни чувствовал, он всё же берет её руку в свою, но не снимает перчатку. Он никогда этого не делает. Он ни разу не прикасался к ней голыми руками, и сейчас это наполняет её сильной пустотой и печалью. И злостью. Гермиона мокро кашляет и снова чувствует кровь во рту. Он достаёт носовой платок и вытирает ей губы.
— Спасибо.
— Не за что.
Она смотрит на книгу в его руке.
— Страница сто шестьдесят семь. Почитай для меня.
Не отпуская её руки, он раскрывает книгу и находит страницу, которую она просила. Он начинает читать; его голос чистый, сильный и ледяной. Ей всегда нравился его голос.
— Одно воспоминанье о руке,
Так устремлённой к пылкому пожатью,
Когда она застынет навсегда
В молчанье мёртвом ледяной могилы,
Раскаяньем твоим наполнит сны,
Но не воскреснет трепет быстрой крови
В погибшей жизни… Вот она — смотри:
Протянута к тебе.
Он заканчивает и смотрит на нее сверху вниз.
— Я…
Она хочет поднести пальцы к его губам, но не может пошевелиться. Темноты сейчас больше, чем света, тени надвигаются так быстро, и она отчаянно цепляется за его лицо. Она всегда любила его лицо. Всегда ненавидела его лицо.
Гермиона вздыхает, и он наклоняется к ней. Она видит его серые глаза, так близко, что это наполняет её замедляющееся сердце радостью. Она думает, что, возможно, сейчас, в этот первый и последний момент, Люциус смотрит на причину своего предательства с меньшим презрением и отвращением к себе, чем когда-то - по крайней мере, надеется на это.
— Я бы хотела, ты знаешь, — хрипло шепчет она. Пытается донести до него. — Это… я бы сделала это ради тебя.
Последнее, что она видит, — непонимание, ярость и отчаяние в его глазах.
