Увядающая анемона.

Николай обыскал весь особняк, но его дражайший друг так и не был найден. Худощавая фигура как будто канула во мрак неосвещённых комнат и углов коридоров, совершенно не желая быть найденной. И всё было бы проще, если бы Гоголь хотя бы знал, был ли его товарищ на торжестве. Однако это же Фёдор — скрытный, зажатый, безынициативный мужчина, но всё ещё — до сжатых челюстей — горячо любимый. И порой Гоголю стыдно осознавать насколько он любим. Потому что товарищ всегда смотрел на Николая по-другому: по-своему. И что конкретно кроется под неизвестным, но тягостным «по-своему» знала и лелеяла только душа, однако Васильевич песням сердца не внимал. (Внутренний голос шепчет: «Отвергаешь!»). Осаму Дадзай — которого только что повстречал на своём пути Николай — славится в узких кругах зорким глазом и острым умом, однако оказывается на торжестве Фёдора не видал. Достоевский последний человек, который придя на празднование будет вести светские беседы с незнакомцами, оттого, когда Гоголь узнал, что не было товарища в компании с Дадзаем — их общим и единственным другом — заметно растерялся. Обида тугим узлом связала грудь, но было рано разочаровываться. Может «ошибка молодости» сидит в уборной и поправляет и так выглаженную рубашку? Ну что за глупость! Конечно Достоевский не пришёл, Гоголь бы тоже в такой ситуации не пришёл на свадьбу своего товарища! «В какой это «такой»?» — насмехается голос души. А Гоголь догадывается в какой, понимает почему Достоевский не явился, хотя и обещал, а главное знает почему собственное настроение на собственной свадьбе не поднимается до поднебесье, как это обычно происходит у молодоженов. В голове полная сумятица, хочется голыми руками вымостить дорогу к Фёдору, посмотреть в тёмные глаза и требовать ответов. Потому что Достоевский умный, он не бежит от себя, как Николай. Он расскажет, объяснит, всё по полочкам расставит, а позже Гоголь будет валяться в чужих ногах и просить прощения. Потому что знает, что должен извиниться. «Тогда зачем тебе ответы? Ты и так всё знаешь.» Знает. Перед глазами фигура Фёдора. Он размеренным шагом: неторопливо и грациозно приближается к Николаю. Жёлтый свет зала слепит глаза, но тем не менее мягко ложится на тёмные волосы, что так завораживающе отливали фиолетовым. — Дорогой! «— Николай.» Сдержанная улыбка на тонких губах. Руки с длинными пальцами — такими женственными — ложатся на плечи. — Дорогой, как тебе празднование? «— Николай, меня здесь нет.» И с глаз сходит молочная пелена. Дожил. Ему теперь мерещится Достоевский. Фёдор, а не собственная — уже как несколько часов — супруга. Это жутко, это пугает. «Тебе просто стыдно.» — Дорогой, тебе нездоровится? Взволнованная женщина поглаживала щёку своего мужа. От неё шёл шлейф дорогого парфюма, что слегка щекотал нос. Её русые волосы были собраны в пучок, который закрепили драгоценными заколками. Камни отражали свет и казалось, что локоны светились, словно яркое солнце днём. Они, разве что, не грели. От Элоизы веяло ароматом матери: тёплым молоком и цветами. Совсем не сандалом и кардамоном. — Всё чудно, душа моя. — Николай осторожно взял супругу за запястье мягко, почти невесомо, мазнул своими обветренными губами по её нежной коже, — Мне придётся отлучиться ненадолго, милая. — Что? А как же…– девушка слегка замялась. Её щёки покрыл лёгкий румянец и она неловко отвела взгляд, — …брачная ночь? — Зачем, душа моя? — Николай тонко погладил живот жены, — ты же уже носишь моё продолжение. — А как же традиция? — Милая, традиция должна нести в себе огонь, а не пепел. — Ну…хорошо. Только возвращайся быстрее. Мне нельзя нервничать, — девушка поцеловала Николая в щёку и направилась к гостям. Гоголь отвернулся и зашагал к выходу. Лёгкая прохлада ударила осенним ветром по лицу. Луна мягко освещала небосклон, пока уличные фонари жёлтым светом обдавали улицы. Пели сверчки и мычали у бричек лошади. Пахло небольшой затхлостью и елью. Лакированная чёрная бричка, как и прежде, стояла на своём месте, пока конь, опустив голову, фыркал и слегка постукивал копытом. Отсоединив животное от транспорта, Гоголь сел в седло, бросил громкое «Но!» и дёрнув поводок, Николай поехал по пустым улицам на своём жеребце. Дом Фёдора встретил мужчину…да никак не встретил. Точнее не сам дом, а его хозяин. Звонок, в который раз за разом нажимал Николай звенел, но к воротам, чтобы открыть железную дверь никто не вышел. Возможно Фёдор думал, что гость, не увидя ответной реакции, уедет восвояси. Однако Достоевский не знал — возможно догадывался, но точно не был уверен — кто звонит и что этот кто-то является его закадычным другом — Николаем, чьё второе имя настойчивость. Тяжёлая дверь издала железный скрип и через мгновение высунулось напряжённое и рассерженное лицо. Завидев своего товарища, которого он — предположительно — избегал, Фёдор было дёрнулся, чтобы закрыть вход, но чужая нога стала своеобразной жертвой, которую проводил вскрик. — Николай! Достоевский вскочил, окончательно отворил дверь и встревоженно смотрел то на повреждённую ногу, то на лицо, которое то ли корчилось от боли, то ли расплывалось в улыбке. — Здравствуй, Фёдор… — прохрипел Гоголь, держась рукой за стопу. Фёдор быстро пришёл в себя и тревога смылась с лица под начинающим моросить дождём. Ей на смену пришло привычное напускное спокойствие и безразличие. Только глаза блестели, выпуская всё скрытое и сакральное через взгляд. — Николай. Что ты тут делаешь? — Ну что за ма-, — хрип, — манеры! Ни привет, ни до свидания! — До свидание, — отсекает мужчина, как гильотина голову виновному. Однако с места не движется — стоит ровно. Разве что тело подрагивает, но это от дождя. Наверное. Николай не уверен. Достоевский даёт Гоголю рассказать, что да как. Даёт объясниться, потому молчит и пристально смотрит. Обида плещется в чужих глазах, она почти съела фиолетовую радужку и вот-вот переполнит квоту — выльется за пределы и останется на уголках глаз, пока капли дождя не смоют её водой. В других обстоятельствах это попрание было бы ни к месту. Оно было бы необоснованно и Николаю не пришлось бы чувствовать себя виноватым, обязанным перед кем-то. Ему не пришлось бы чувствовать себя так глупо и униженно. Однако он знает, что виноват, поэтому нужно объясниться, открыть душу. Но что говорить? Примут ли его такого открытого, уязвимого и морально раздетого? Не плюнет ли Фёдор на эти извинения, попытки оправдать себя? Николай явился ночью в чужой дом, оставил беременную жену в особняке, убежал от собственного праздника и гостей ради…ради чего? Он приехал без цели, без должного плана, ему просто стало жизненно необходимо увидеть Достоевского. Это так жалко. «Ты не мужчина — ты слабак!» — голос души кольцует, как змея обвивает шею — сдавливает и кусает где-то у загривка, пускает яд сомнений и сожалений по крови. Дождь усилился и начал тарабанить по черепице крыши, мраморной плитке и железу. Достоевский разочарованно вздохнул: — Пошли в дом. И Николай может только повиноваться. На Фёдора смотрит, но исключительно мельком, пока тот не видит. Глядеть лицом в лицо слишком больно. Потому что Достоевский р-а-з-о-ч-а-р-о-в-а-н. Это слово оставляет вязь на языке и смердит илом. Трава с болота рвётся по самую глотку, пока мужчина отхаркивает бутоны кувшинок и вырывает из лёгких камыши. Достоевский заваривает чай; добавляет в кипяток свой любимый бергамот и слегка подвисает над ароматом напитка; берёт следующий стакан и заваривает ромашковый. Любимый Николая. И это такая мелочь, но до дрожи приятная. Его супруга наливала только розовый чай, потому что ей нравилась кислинка и небольшая сладость этого напитка. Гоголь его не переносил, но терпел, потому что не хотел омрачать жену, которая уже как несколько месяцев только и делала, что носила ему на рабочий стол розовый чай. Почему он с самого начала не дал ей знать, что любит другой («Другого.» — усмешка голоса) не вспомнит уже. Они сидели в тишине за столом. Фёдор лениво попивал напиток, а Николаю в глотку даже и вода не лезет. Нервничает до дрожи в коленях, потому что знает, что нужно начать объясняться перед Достоевским, но ничего придумать не может. Прости? Я был не прав? Мне жаль? Это всё синонимы, которые имеют разную форму, но смысл в себе таят один. — Так почему ты здесь? — Фёдор кутается в плед, убирая мокрую чёлку в сторону, — У тебя праздник. «У тебя праздник.» — не несло в себе смысл обвинения. Однако интонация как будто берёт за белые волосы и окунает лицо в таз с тиной. Как щенка, который не там сходил по своим делам щенячьим. Унизительно. — Тебя там не было. Кивок. — Ты поклялся, что придёшь. Снова кивок. — Почему ты не пришёл? Молчание. Гоголь смотрит исподлобья, наблюдает за реакцией. Осторожничает. Достоевский же спокоен, как штиль. Даже завидно стало товарищу. Пальцы разве что поглаживали поверхность стакана, изредка постукивая. Тоже нервничает. И даже как-то не одиноко стало на душе. — Нездоровилось. — Опять под дождем гулял? — Нет, голова болела, — отводит взгляд, — и тошнило, — врёт, — и ты так и не ответил на вопрос. — Да ну? — нервно усмехается Николай, — я думал, что ответил. — Не совсем. Не приехал же ты ко мне домой, дескать меня не было на твоём празднование. — Это…важный день для меня, — отслаивается корочка брони, которая защищала от откровенностей, и Достоевский как-то странно смотрит. По-новому, — и тебя там не было. Фёдор сжал свою ладонь на чужой. Николай бы может и удержался бы от того, чтобы наговорить лишнего, но чужое тепло так трепетно согрело замёрзшие руки, что слова сами, как птицы, готовы были рваться ввысь. Гоголь опустил голову и сжал другой рукой свою кружку с уже слегка остывшим чаем. — Я облажался, — Николай не убежал, он не сказал, что виноват кто-то другой. Ни плохая погода, ни Элоиза, ни родители, что настояли на свадьбе. Виноват только он. А Фёдор смотрит так понимающе, кивает с лёгкой улыбкою на губах и молчит. Вырисовывает указательным пальцем фигуры на чужой холодной коже, успокаивает то ли себя, то ли товарища, — Я виноват перед тобой. Перед Элоизой! Я так перед вами всеми виноват! Даже перед неродившимся сыном! — Почему ты виноват? И Николай вспоминает, что Фёдор мысли не читает, между строк что-то понимает, но не произносит вслух. Выпытывает из Гоголевской души, вытаскивает тисками, а тот до последнего сжимает внутри себя эти слова. Он же взрослый человек, в конце концов! А трясётся, как юнец! Столько дыма без огня, что щёки алеют от стыда. Ну что сделает Фёдор? Кинется на его шею? Оттолкнёт? Накричит? Вероятнее всего просто отпустит чужую ладонь, нырнет на дно водоёма, чтобы и слова лишнего не сказать; уедет куда-нибудь на север — там и будет писать свои стихи про давнюю любовь. А Николай от отчаяния свяжет себя и верёвку узами смерти. — Потому что вышел не за ту, что люблю, — поглаживания на миг прекратились. Фёдор уже был готов сказать " — Всё ты правильно сделал, у вас ребёнок будет, не бросать же невиновных на рог судьбы?» Как вдруг Николай закончил, — точнее не за того. И тишина до этого такая приятная и успокаивающая теперь давила на виски. Сердце почти добежало свой марафон, вот финишная черта — Достоевский приоткрывает губы, а следом родной голос звучит, как первый удар в церковные колокола: — Это пройдёт. Николаю кажется, что его предали. — Фёдор, ты не понимаешь! Этот человек — это! — — Это пройдёт. Больно. Очень. Достоевский знает о ком он, поэтому не смотрит в глаза, поэтому зыркает на пустую чашку, поэтому так оглушительно молчит. Тёмные пряди волос падают на лицо, однако Гоголь всё равно заметил тонкие губы, которые…дрожали. Бывалое желание сбежать исчезло, как с гуся вода. Нужно спросить, выяснить в чём дело. Потому что если Николай сейчас убежит — это будет конец. Гоголь решил, что хоть в этот раз он не имеет право исчезнуть от проблемы, отвернуться от неё и сделать вид, что её не существует. «Если ты спрячешь это — оно никуда не уйдёт.» — шептала душа. Поэтому Николай придвинулся к Фёдору и сжал его ладони в своих. Достоевский вздрогнул и неуверенно перевёл взгляд на друга. Тот смотрел так решительно, предано, как пёс, который готов принять любой удар на себя от хозяина. Николай впервые открыл Достоевскому свою душу настолько широко, а тот так зверски поступает, топчет доверие товарища в клочья. «Это пройдёт!» Как же! Ничего не пройдёт и Фёдор знает это лучше всех остальных. Страх скребёт душу, царапет деревянную дверь сознания, но завидя такого уверенного Николая Достоевский…не может его оттолкнуть. — Я…что будешь делать? — Признаюсь ему. Фёдор повернул голову в сторону Гоголя и только в этот момент осознал насколько они близко друг к другу. Чужое дыхание оставалось фантомом на губах Достоевского. Любое небрежное движение и товарищи бы соприкоснулись устами, но Достоевский только прошептал: — А дальше? Никаких «А если он…», «А вдруг она…». Только «А дальше?», которое вскружило голову до мутных кругов перед глазами. Давно умершие насекомые в животе затрепетали своими цветными крыльями, а голос души внутри довольно заурчал, как сытый кот. — А дальше… Губы к губам, сердце к сердцу.