Монохром

      Это нормально, совершенно нормально, по крайней мере, так говорил себе Льюис, каждый раз с волнением поглядывая на дверь, через которую ушла Ванесса. Черное — это белое, а белое — это черное, и других цветов и оттенков не существует. Внушить себе можно все, что угодно. Главное — знать как.       Трудно проанализировать собственные эмоции. Он не может дышать, потому что что-то внутри подсказывает упорно, что не все хорошо, но то, как Льюис постоянно оборачивается и долго смотрит на яркие потоки света, выдавало лишь размышление и обоснованное чувство вины, окутывающее сердце. Кабрера отвечал за часть собственной работы, не за часть наблюдения и оповещения, когда давал знакомым понять, что тот или иной запрос нарушает правила, а теперь она исчезла в глубине хранимых ботами коридоров, в кромешной тьме. И кто мог бы объяснить, что же произошло на самом деле и почему, черт возьми, от прежней улыбчивый Ванессы не осталось и следа?       Так просто и так быстро сломать можно человека.       Льюис никогда не мог бы знать, что она чувствовала на самом деле, но, видимо, сегодня они вместе были шокированы.       Льюис не может сдвинуться с места, потому что боится спугнуть призрак, мираж или то зрелище... Глаза, принадлежащие другому существу. Голос, не созвучный с ее. Не ее — хриплый, рокочущий из глубин тьмы. Ее движения – резкие, как у механической куклы. В них не было той мягкости и грации, которой так восхищался парень. Будто он смотрит на нее сквозь толщи воды и не хочет забывать ее так. Льюису хотелось бы поверить в богов где-то в глубине своей души, когда успел заглянуть в ее глаза и понял – это не она. Он не может моргнуть, потому что боится, что, вспомнив снова, перед ним будет лишь рябящая картинка, а не живой ее облик.       — Я Ванесса, то есть та самая Несс, — смущенно посмеивается, — как будто мы впервые встретились.       Слышится смех, звон – кто-то произносит тост, и все выпивают до дна.       – Ребята, кто-нибудь видел Ванессу?       – Нет, не знаю, она куда-то ушла, — отвечает другой голос, и Кабрера разбивается на куски под тяжестью, ужас, смешивающийся в крови с наивной детской надеждой, растекается по венам теплой болью. Сознание не может сложить два и два.       Куда она ушла? Зачем... посреди праздника?       Льюис склонил голову набок, пытаясь воссоздать перед собой недавнее воспоминание и смотреть, как наяву. Освещение не переставало гореть, лишь вдалеке едва гасла пара ламп, и Ванесса в этом полумраке, в окружении переливающихся красок комплекса, выглядела поистине дьявольски очаровательно. Глаза смотрели в самую душу, – рассудительно, остекленело, – так что перестать смотреть совершенно невозможно.       «Что с тобой случилось? Почему ты готова оттолкнуть всех, лишь бы скрыть что-то?» – Льюис думает, зарываясь рукой в волосы. Ожившее воспоминание лишь вежливо улыбается в ответ, и ему кажется, что безумие наконец нагнало его в ее фиолетовых глазах. – «Я помогу тебе, как бы ты не пыталась уйти от поддержки и прислушиваться к внутреннему голосу».       Как вдруг...       Льюис снова испуганно оборачивается — со стороны двери донессится истерический крик, наполненный лишь горем и болью, после чего их босс врывается в холл — прежде чем все оборачиваются вслед за Кабрерой и замирают с выражением чистого ужаса, не в силах произнести ни слова, слишком чувствуя себя испуганными.       Сердце готово разорваться.       Свет мигает несколько раз, прежде чем успокаивающе переливающиеся краски поглощает красный цвет.       – Эндрю, там Эндрюс! Мой милый бедный мальчик! Кто-нибудь, немедленно вызовите скорую! – мужчина кричит громче, показывая руки, вымазанные темно-красным. – Помогите ему!       Он кричит о крови на полу и мертвом ребенке. Ребенок, ребенок, ребенок, ребенок посреди праздника.       Льюис действует медленно, не для того, чтобы оттянуть момент. Он ничего не отвечает, потому что знает, ничего никому не сказав и не объяснив. Льюис стоит среди толпы, пока остальные толкают его плечами, говоря что-то, и чувствует себя каменною статуей, снова начиная вспоминать крадущиеся шаги и его Ванессу, Ванессу, Ванессу. Переполненные безумием глаза, конечно, тоже, такие же, как и были в памяти, хотя после встречи с ней и того, как раздалось слово «кровь», показалось, будто это все причуды воображения. Сейчас Льюис понимал – нет. И от этого только еще больше хотелось рассмотреть каждую прожилку в этой необычной радужке, подозревая мистику перед остатком его жизни, наблюдать за тем, как свет переливается в гранях, играя все новыми и новыми цветами в сумраке Мега Пиццаплекса.       Ванесса, пожалуйста, будь в порядке.

***

      Глитчтрап улыбается – и она возвращается ему улыбку, только расчетливые, холодные, зеленые глаза смотрят в ответ – и протягивает руку, на секунду представляя, как марионетка протянет свою интуитивно, но Ванесса этого не видит – она вслепую находит его образ, зная, где он.       Как и всегда.       До самого последнего момента едва теплый огонек чистейшей, невинной совести кричит, что от идеи выбраться он сошел с ума, сбился с курса, позабыл первичную цель совершенно окончательно, как не происходило ни разу за почти столетие. С каждой секундой, пока текстуры пиццерии окутывали девушку с его разумом, он давил в себе человечность, огонек совести затихал, словно на уголь, догоравший в костре, плеснули воды.       Но от себя не убедишь. Человечность вскрывает его нутро, иначе как объяснить то, что слился с цели?       Он пытается вести с ней разговоры о современном мире, о самочувствии, о жизни, и они получаются – довольно философские и отстраненные.       Неожиданно даже для него она спрашивает однажды:       – Почему ты выбрал меня, а не кого-то другого? – без запинок уверенно произносит она, невидяще глядя перед собой ему в горящие фиолетовым глаза. Сознание, не знающее, что делать дальше, как следует приказывать и играть, глаза, которые не хотят смотреть на все разрушенное, не хотят следить за тем, как дрожащие пальцы еле завязывают бант, который слишком сильно отличался от банта Золотого Кролика. – Почему не убил, ведь я хороша недостаточно и делаю все наперекор тебе?       Потому что есть тайны, Ванни, сожженные еще до твоего рождения.       Уильям отводит взгляд за ее плечо, на светящиеся на занавесе звезды, словно обдумывая, отвечать ли на вопрос или нет. Внутренний порыв посмотреть на ее удивление сильнее желания воспротивиться, поэтому, сцепив пальцы в замок, он непринужденно проговорил вибрационным голосом в белом шуме:       «Твоя фамилия начиналась на «А»», – реальность вокруг кролика глючит, выворачивая предметы под неправильным, неестественным для локации углом. Он исчезает перед ней в складках реальности, а появляется где-то у края сцены, смахивая блестки с ткани занавеса.       Девчонка моргает, поправляя выбившиеся из хвоста светлые волосы. От него не скрывается ее метаморфоза – он чувствует ее изнутри. Она жжет кожу, подогревает кровь прежней ненавистью, проснувшейся вместе со старыми воспоминаниями, появившимися на свет из-за него и для него от нее.              На короткое мгновение он думает, что может говорить с кем-то равным, со своей последовательницей.       – Потому, что фамилия одного из сочеуредителей Фазбер Интертеймэнт тоже начиналась на «А»?       Может быть, речь о человеке, которого никто из помнит, или о плавленой тьме в закулисье мастерской. Или о том, почему полупрозрачные души ненавидят его.       Он слышит ее попытки выбраться, не зная, когда снова проиграет.       Проиграет все ставки, все усилия.       Окончательно и безвозвратно.       Снова.       Уильям сдерживает пробудившуюся злость всеми силами, но большая ее часть за края выливается и вспыхивает как бензин: кому какое дело до чьей-то фамилии, схожести первых букв и причин выбора, если до грандиозного красочного шоу в Мега Пиццаплексе осталось пару дней? Он почти готов, понимал, что будет делать дальше, вот только с такой Ванессой, задающей больше вопросов, чем положено, раздражительной на дежурстве и пытающейся скрыто попросить о помощи, все может оказаться напрасно.       Глитчтрап резко оборачивается полностью, вскидывая ладонь и разрезая ею воздух, произносит громче, окончательно пропадая в помехах, прежде чем игра перезагружается, но уже без вирусной аномалии в дверном проеме.       «Никогда не говори со мной об этом, больше сосредоточься»       Ванесса неверующе смотрит в отключенную консоль, словно только что затронула что-то действительно далекое и очень важное для Него. Ведь не давала себе волю возразить таким же открытым отказом и перечеркнуть произошедшее, ведь можно было отказаться слушать в любой момент, обратиться к кому угодно – к психиатру, экстрасенсу, записям? – уволиться, однако, как ни прискорбно, о жаль, у нее действительно не было значимости выбора...       И ей нравилось слушать его, неизвестное то, что, по его рассказом, жило в материальном мире в прошлом веке и тоже имело душу; нравилась его манера общения, нравилась уверенность в каждом шаге и полыхающем азартно взгляде, нравилось в нем все, пусть она и понимала, что его темные, аморальные помыслы — важнее всего в его цифровой жизни. Она понимала, что не сможет избавиться от его вездесущего присутствия и смеющегося в голове голоса, и это разбивало ей сердце, заставляло вздрагивать и понимать, что он перепрошивал ее сознанием снова и снова, чтобы получить управление и смотреть на изменившейся мир сквозь красную полупрозрачную ткань на глазах костюма. Образами мелькает в голове: кровь и крики, наполовину покрывшееся черной ржавчиной лезвие, желание со всей жалостью, мольбой крикнуть «беги», произнесенные нараспев слова, белая перчатка, пропитанная красным, безразличность Солнышка и ощущение безразмерной опустошенности. Ей было невыносимо странно от этого и невероятно больно, когда впервые он сделал шаг в ее теле, громко с ликованием смеясь ее искаженным металлом голосом над своей победой и нанося удар ее рукой; Ванесса приходила в себя, боролась за возможность выбирать своими силами, но после — с горечью вспоминала его слова и проведенное вместе время, понимая, что ее нахождения в живых – не исключение, а лишь идеально подходящий шанс и сосуд для помощи.       Его стремления и жажда сильнее — поэтому он побеждает.       Системные сердца в блоках с лампочками – ему в удовольствие. Ванни – ему не в искупление.       Ведь «Здесь нечего бояться» и по причине, что: «Если никто не будет ничего подозревать, наши дела принесут гораздо больше, чем ты можешь представить».       Прошлое Фредди Фазбер'с – и допущенное ей – оборачивается назад. Обустроенная кругом, пиццерия «Фредди», часть пиццерии, продолжающей работать,— что еще может быть бессмысленнее? Центр развленичиний Хюррикейна полниться лишь пустыми и сходящими с ума переменными — и они оба тоже одна из них.       И Ванесса не признавала того, что однажды виртуальная реальность вышла из-под контроля, а она невыносимо не может представить, как была кем-то особенным и сильным без него, пока в какой-то момент не потонула у полусобранной зарядной станции где-то глубоко под землей, зажимая длинный кровящий парез на ладони, наблюдая за кроличьей оболочкой вируса и слыша голос, насквозь просквазенный ехидным сочувствием, и поняла — она действительно не сможет спасти себя сама.       Пыль оседает в воздухе, и Ванни смеется, запрокинув голову, смеется, смеется сквозь скачащий по строчкам хохот едва вспоминая красный, контрастирующей на белом, а в голове бьет разными голосами это безвольное, пустое «Афтон», которое не говорит абсолютно ничего.       Ничего.       Безвольное, пустое.       Ничего. Уильям Афтон мертв и не может существовать. Ванни. Цепочка чьего-то кода, завершенная до безобразия идеально только ее руками, не спасая свою жизнь.       Продолжая игру       Голос Ванессы звучит ровно, голос другой Ванессы не звучит в голове, только многократное эхо больше похожее на скрежет помех из того эксперимента против репутации или из старого телевизора из детства. Сдавленные и пронзительные интонации, разрывающие ее слова на части. Что бы то ни было, Ванесса позабыла о большем, чем до сих пор помнил он – кролик, полный знаний пропасти меж смертей.       По полу скользит большая странная тень. Ванни смеется совершенно безумно, словно нарушение возобновившейся тишины. Ванни выпрямляется, продолжая смеяться. На мгновение ее пробивает дрожью, и от этого становится азартнее и интереснее. Улыбка быстро редеет, сменяясь нейтральным выражением, однако ей грустно только от того, что не помнит о радуге в волосах. В глазах мелькает нетерпение, и все ее черты лица становятся острее.       Ванни не сразу понимает, что дверь приоткрыта, когда в дверном проеме незнакомый ребенок встречает ее с той же растерянностью, которую она испытывала когда-то, и в руках девочки маленькое сокровище, мягкое и ярко-желтое, с цилиндром, фиолетовым, как его глаза.       – Привет, милашка, в комнаты персонала запрещено заходить.

***

      Все кончено.       Его победа – больше, чем обычное «всегда возвращаться», это выше псевдонаучной истины, и это болезненнее, чем любые призраки с запутавшимся обожанием и ненавистью, которую он намерен на этот раз сохранить.       Все кончено – победа игнорирует логические умозаключения и человеческое понятие времени – он не понимает, правильно ли использован шанс, или ум бета-тестера движется слишком быстро, впереди всего и всегда позади, переставляя шестнадцать кассет.       Он думает, что ей бы подошли темные волосы, когда они становятся еще светлее и обесцвеченнее ее родных; блондинистые и длинные, достойные Сьюзи, погибшей в железной курице. Глаза Ванессы – хризолитовый тусклый блеск. Ванесса – долгая-долгая жизнь солнца, восходящего на небе и вспыхивающего, словно огонь, но гаснущая также быстро. Она – неисправимая ошибка. Она приносит ему чертежи и груды разобранных аниматроников с каплями крови на когтях, он почтенно кланяется, играясь, уверяет себя, что отлично мимикрировал под душу убийцы.       Отлично. Мимикрировал, но... Уильям Афтон ли, который отчего-то все еще продолжает дышать? Настоящий Уильям, что был целостнее и уравновешеннее его самого? Ванесса – копия ли его?       Творчество отражает создателя...       Подражатель останется подражателем, как бы его не пытались маскировать и перешивать, как игрушку из детства.        Он слышит тысячи слитых в одного монстра голосов. Чудовище с забывчивыми призраками, чудовище, которое помнит досконально образ, личность, маску кролика в белом, не помня о золотом...       Каждый раз, когда краем глаза он провожает неизменно исчезающую в полумраке неизменно белую рубашку, все его истощение сменяется ликованием, а после – ужасом от того, что просчитался. Ведь не рассчитывал, что придется использовать столько сил. Уильям Афтон позабыл о многом тоже.       Чем — а, главное, когда — закончится их дуэт в сердце наследия старого друга?              Здание, которое вобрало в себя труды, переливается в кратком миге полуночной суеты, тонком мареве заслуженного покоя. Нечеткая этика, ничеткие инструкции – слишком грубое, торопливое вмешательство в души – нечеткий мир. Холод. Работники Пиццаплекса не настолько глупы, чтобы заходить в корпус, путь до которого вниз по ненадеждым руинам и откуда идет запах металла.       Красивая оболочка и разбитое, склеенное наспех содержимое. Безволие, беспрестанные машины, роботизированные осознанно из металла и набора алгоритмов, разбивающееся об улыбку одинокого глюка. Дерево знаний, готовое пасть к ногам сумасшедшей леди.       Ее улыбка угнетает его больше, чем вязкость крови. Совсем не прочесть, о чем она думает на самом деле. Раньше с этим было проще, оттого человеческие черты сжимаются до бесконечно крошечной точки, а все представления о себе прежнем и слиянии с разумом полностью рушатся. Рискнуть погрузиться в путы этого понимания смертельно опасно, смотреть пустоту ее веселья на имя прошлого Золотого Бонни — невыносимо.       Если бы у него было сердце — оно бы остановилась из-за нее, свечи, пугающей его больше, чем пружинные фиксаторы, разорвавшие тело, почти окончательно исчезнувшее из мира.       Просчитался – и он видит, что Ванни понимает это, пока ей сводит зубы от сладости и черно-белые клетки украшает паутина багровых полос, ведь антракт не бесконечен и после поклона она перепрыгнет все естество глючного вируса. Она слышит его мысли, потому что так хорошо знает, кто из них двоих совершил ошибку. Ванни поддается и сменяет образы, оставаясь невидимой для софитов их совместными трудами, и, кажется, понимает больше, чем он сам.       «Найди мальчишку, убей его, или протя-я-я-яни мне руку, чтобы не сбиться с курса... найди, убе-Е-ей».       Ванесса смеется от злости и с той деликатностью, которую может подарить оптимистичная девушка с жетоном охранницы, а может, это и не ее смех вовсе.       От ее улыбки прячутся тени. Застывшая во времени Ванесса А, у которой над головами взрываются звезды, пиксели и жизни-сердечки       Кролик обещает и просит: найди его, — и кто она, чтобы не соглашаться?       Ванесса принимает в кролике верного друга, его жизнь, его силы, его память. Ванесса знает его, как врага. Может быть, она и не помнит себя полностью, но она умна. Все еще так умна. Все еще хочет верить ему, даже если глубоко в душе понимает, что все стало тем неотвратимым, все еще хочет верить. Даже если ночью она видела ленту новостей, пришивая новую заплатку на место неудачно порванной белой ткани под слова проклятий. Даже если читала отчеты, подозрения и признания друга, которому никогда не ответит. Даже если единственное, что ей хотелось – жить без сожалений или посвятить им всю жизнь.       – Не беспокойся, я справлюсь с этой неприятностью, – холодность была не только в ее голосе, обратно вернулась всего лишь оболочка, каждый день выполняющая одни и те же действия. – Грегори доверится мне.       У Ванессы глаза мертвой Шарлотты, не то трава, не то изумруд – Ванни, которай пала с его или без участия, косвенного или нет, заменяет все по-немногу и неспеша: призраков больше нет и не будет.       И за металлическим эндоскелетом и испорченной, продырявленной головой аниматроника, за треснувшим и обгоревшим черепом охраннице почудилось, как тело внутри улыбнулось.       Что ж, все как ты обещал.