Напарник

      Тирания безмолвия и тьмы была прервана скрипом двери и ворвавшимся солнечным войском, которое осветило спину вошедшего, отбросив тень в коридор прихожей. Тишина вновь вернула себе лидерство, из-за чего даже стало различимо глубокое дыхание прибывшего. Облокотившись о дверной проём, человек стал жадно глотать воздух, наконец даря горящим лёгким прохладу. Из-за таких резких движений гость продолжительно закашлялся, но продолжил свой путь внутрь помещения.       От стен отскочил звук двух сделанных шагов.       Вновь глоток воздуха, но уже более спокойный, чтобы не тревожить без того раздражённые бронхи.       Ещё несколько шагов раздались в мертвом молчании, а после них был слышен такой грохот, что мёртвого поднимет. В поисках опоры человек подцепил рукой настенную вешалку, потянув за собой на пол. Одно радует — его самого не задело. Образовавшийся бардак он уберёт. Если не сдохнет. Тут очень хочется надеяться на своеобразную любовь жизни. Почему «своеобразную»? А как ещё назвать то, что эта сука сначала каким-то хреном введёт его в какую-то жопу, а потом оттуда сама же и выводит.       Парень на мгновение выпадает из этой реальности от встречи виска с деревянной поверхностью пола, издав глухой стон. Но возвращает его вибрация в заднем кармане джинс. Ему даже гадать не надо было, из-за чего гаджет задребезжал. За последний час его уведомляли только звонками и сообщениями от Джона.       «Прости, приятель… тебе придётся подождать», — мысленно ответил ему хозяин дома, медленно придя в себя. Жаль, что сообщение нельзя отправить таким способом — он мог хотя бы на время прекратить эту серенаду из вибраций.       Собрав оставшиеся волю и силы в кулаки, журналист пополз к ванной комнате, где хранилась спасительная коробочка. Юноша молил всех существующих и нет богов о том, чтобы не вырубиться. Не хотелось бы предстать перед напарником, — а он обязательно явится, сто процентов, — в таком убитом виде.       — Наконец, — с облегчением выдохнул брюнет, выполнив первый пункт цели. Теперь настал черёд второго — вытащить аптечку из-под ванной и подлатать себя по возможности. Как же он благодарит себя сейчас за то, что решил когда-то не ставить своё спасение в шкафчик, как все…       Когда первое действо было выполнено, из содержимого выудили зеленку и свежий бинт с какой-то плотной тканью. Хах, с его жизнью надо запасаться не только этим. Эта мысль вызвала нервный смешок, от которого с новой силой заныл пострадавший бок. Как он мог упустить того уродца из виду?       Егор с огромным усердием и выдержкой — как же безумно болела пострадавшая часть тела — снял с себя уже пропитавшуюся кровью рубашку, а после стянул не менее багровый бинт с не меньшим усердием.       Подарив своим лёгким новую порцию свежего воздуха, Линч аккуратно обмакнул без того красную ткань бинта в новый ручеёк крови, который выступил после его путешествия от двери до ванной.       Избавив своё тело от красных разводов, журналист приступил к основной части, попутно размышляя о том, как ему повезло. Пуля прошла насквозь, не задев жизненно важные органы. В ином случае он бы сейчас лежал где-нибудь под дубом. Как, блять, романтично…       Когда со всеми процедурами было покончено, брюнет опёрся о ванную, убрав выполнившую задачу аптечку на законное место. Использованный бинт полетел в мусорное ведро на пару с испорченной рубашкой. Один хрен он избавиться от неё хотел, а так хотя бы уважительная причина есть.       Журналиста уже начало волнами уносить в блаженный сон, как под пятой точкой опять зажужжало. Парень вынул гаджет из кармана и взглянул на десятки непрочитанных сообщений и не меньшее количество пропущенных звонков от писателя.       «Точно, Джон. Сейчас будет полный разнос», — с этими мыслями Егор вдохнул побольше воздуха и поднял трубку. В ожидании криков он немного отодвинул трубку от уха, чтобы не оглохнуть.       — Да, Джон? — проговорил парень, не услышав первой реакции. Он ожидал чего угодно, но не того, что было далее.       «Я уже в пути», — максимально холодно сказал человек на том конце провода, а после просто сбросил звонок. Этот тон мог означать только одно:       — Я в дерьме, — озвучил свой приговор парень, уже ощущая, как его мучительно медленно будут убивать. Может, написать предсмертную записку?..

***

      В ожидании прибытия смерти в лице Джона Линч успел сменить верхнюю одежду, перебраться в гостиную и устроиться на диване. Из-за полученной травмы было сложно усесться так, чтобы бок не ныл на постоянной основе. Благо, всему есть конец, даже его мучениям — нормальная поза для сидения была найдена.       Стоило входной двери хлопнуть, поджилки у журналиста сразу затряслись в ожидании экзекуции. «Что ж, осталось только ждать, теперь деваться некуда», — этими мыслями он хотел себя успокоить. Но стоило на периферии зрения появиться самому Джону, все эти успокоения канули в лету.       Поднимать голову не хотелось. Стыд? Боязнь начала скандала? Всё возможно.       Льды гробовой тишины сковали комнату в свои тиски, даря не самые лучшие ощущения. Никто не решался разбить эти оковы до одного момента.       — Джон, я… — на автомате голова поднялась, и его зелёные, полные отчаяния глаза встретились с покрасневшими голубыми глазами писателя. Он что?.. — Джон, ты… плакал?       Ответом была тишина. Вместо этого гость, преодолев расстояние между ними в несколько широких шагов, заключил журналиста в объятия, уткнувшись носом в шею.       — Что ты?.. — хотел было побеспокоиться Егор, но его перебил тяжёлый шёпот напарника.       — Прошу, лучше помолчи. Дай мне время. Это состояние Кэмпбелла вызывало смешанные, непонятные ощущение. Из этого коктейля можно было извлечь недопонимание, страх, удивление. А ещё вина. Львиная доля. Егор отлично понимал, почему глаза человека рядом сплошь красные. Он сам довёл парня до такого состояния. «Прости, Джон», — скажет он ему, когда парня отпустит.       Руки на спине то и дело сжимали рубашку. Словно он хотел удостовериться, что обнимает настоящего, живого Егора, а не… то, что ему снилось в худших кошмарах…       — Я тебя собственными руками придушу, если ещё хоть раз ты не ответишь на мои звонки или сообщения, ясно? — вымолвил писатель. Его уставший от слёз и напряжения голос больно резал по сердцу, отчего сердце Егора все глубже погружалось в океан вины. Он довёл этого взрывного, порой даже агрессивного парня до того, что тот просто не может кричать, нет сил. Вот этого бояться стоит, вовсе не криков.       Журналист кивнул, приняв к сведению слова писателя, а после проговорил так же тихо, хотя и не надеялся на прощение:       — Прости, Джон. За всё прости. Парень напротив покачал головой, а после сказал:       — Нет, Егор, ты не отделаешься обычным «прости». Не в этот раз. — его хриплый голос, без единого намека на агрессию… — Я думал, что на том же месте поседею, когда узнал что с тобой случилось. А пока ты не брал трубки и не читал сообщения, я едва богу душу не отдал…       Сколько раз он убивал сердце Лили своими выходками, когда ещё не было Джона. Сколько раз она страдала, залечивая раны брата. Сколько слёз пролила его сестра, сидя в больницах каждый раз, когда его удача поворачивалась к нему спиной и шанс выживания был чрезвычайно низким. Сколько седых волос можно найти на её голове, хотя ей всего 34.       Потом её сменил на этом «посту» Джон, появившийся в его жизни. Теперь он из раза в раз кусает губы в моменты, когда Егор на каком-то задании в одиночку. Теперь его сердце разрывается от волнения, когда Линч не отвечает на звонки. И теперь у писателя скоро можно будет искать седые волоски… Егор Линч, ты конченный ублюдок.       Журналист положил голову на макушку Кэмпбелла и ответил на его объятия. Он не мог обещать никогда не влипать в неприятности и не волновать близких — это будет заведомо враньём, но кое-что всё-таки сказать он мог:       — Обещаю, что буду хотя бы читать сообщения.       — Этого будет достаточно, — согласился писатель, после чего почувствовал мягкий поцелуй в макушку. Как бы он не злился, а слабая улыбка всё-таки проскочила на лице. Любит он его, дурака.       В доме вновь установилась власть тишины, которая нарушается лишь ветром, разгулявшимся снаружи да часами Джона на руке. Но ничто не мешало воцарившемуся единению между этими двумя. Сейчас они хотят только сидеть так, в объятиях друг друга. Чтобы никто и ничто не мешало. Не после произошедшего.