Taste

      — Так нельзя, Крис!       Хенджин повышает голос. На него — на Банчана, лидера, который к тому же старше. На того, кого единственным образом уважал и боялся долгие-долгие годы, прежде чем все выстроенные связи отношений рухнули в одночасье. И Кристофер, признаться честно, почти обезоружен. Практически готов сдаться. Он в эти глаза напротив смотреть бесстрастно никогда не умел.       — Так нельзя. Если ты расселишь их, Минхо устроит тебе сущий ад на земле. Они с Джисоном не станут больше сдерживаться и скрываться. Не станут слушаться тебя! А Феликс? О нем ты подумал? Не говори мне, что не знаешь о чувствах Ёнбока к Чанбину! Боже, ты просто издеваешься, так ведь? Ты сделал это им назло? Чем же тебе так мешают чужие отношения? Счастливые, страстные, искренние отношения! Это просто смешно!       Хёнджин дарит ему одну из своих самых дерзких усмешек. С примесью злости, вымученной личной обиды и абсолютнейшего непонимания. Он и себя давно не понимает, и свой порыв необузданных эмоций, в секунду прорвавшийся в, казалось бы, совершенно нейтральной теме, еще долго потом не сможет себе простить.       — Джинни, послушай, пожалуйста. Мне поручили составить списки на расселение, и я лишь ответственно подошел к вопросу. Нам не нужны дополнительные трудности. Трирача должны жить вместе, минсоны — на расстоянии. Что до Феликса… Я лишь забочусь о нем. И поскольку делить нужно было по четыре человека, я сделал все именно так. На этом все. Мои решения обсуждению не подлежат.       Бан даже не пытается, но неосознанно подкидывает дров в огонь полыхающих чувств Хвана, который, видят боги, шел к нему с исключительно дипломатической миссией поговорить и, если еще возможно, изменить ситуацию. Пусть, если не он сам, так его лучшие друзья хотя бы будут счастливы в этом бесконечном дурдоме жизненных передряг, где они оказались по его — Кристофера — решению.       — Почему тогда я должен быть здесь? Дэнсрача не должны жить вместе? Мне было максимально комфортно с близкими мне людьми — Минхо и Феликсом! Почему же я здесь — с тобой?! Скажи мне, Крис!       Тишина, что царит в комнате долгие две минуты — самый красноречивый ответ. Они вслушиваются в дыхание друг друга уже отчасти неосознанно, и становится совершенно очевидно, что старший безгранично спокоен, тогда как младший беспомощно задыхается. И кто же из них врет, а кто нещадно переигрывает? Выяснять, в общем-то, уже поздно и, более того, бессмысленно.       Чан устало трет переносицу с тяжким вздохом, пока Хван в два шага преодолевает расстояние до двери, решительно хватаясь за ручку дрожащими пальцами. И лишь самая едкая горечь, как и заведено, срывается колкими словами с губ под финал такого неудавшегося диалога.       — Знаешь, лучше не отвечай. Я пойду. Не буду отвлекать от работы. Скажу лишь только последнее… Все, что так или иначе произошло между нами тогда… Нам обоим лучше оставить в прошлом. Ничего дельного бы все равно не вышло. Поэтому не тешь себя ложными надеждами.       Когда Банчан в удивлении вскидывает взгляд, оказывается, что Джин уже долго смотрит на него — прямиком в душу. Смело, холодно, резко, глаза в глаза, как всегда умел. А после с оглушающим хлопком закрывает за собой дверь.

~

      — Не ожидал от него такого. Я был уверен, что хён поймет правильно и пойдет навстречу. Всегда понимал…       Феликс едва слышно выдыхает слова наряду со всем воздухом из легких, пока обессилено помешивает трубочкой практически растаявшие льдинки в стакане. Черт знает, сколько они уже сидят вот так на кухне втроем под тусклым светом лампы в окружении полусобранных коробок с вещами. Остальные успели оперативно перебраться в новые общежития, в свои новые отдельные комнаты, и лишь Ёнбок, Минхо и Хёнджин остались в прежнем доме на последнюю ночевку.       — Извините. Я пытался, но… Он, кажется, уже давно все решил.       Хван оправдывается тихим кашлем, откинувшись лопатками к спинке стула, а после еще с минуту взволнованно перебирает пальцами собственные волосы, пытаясь разогнать непрошеные мысли, роем пчел жужжащие в нетрезвой голове. Спустя пару дней после того разговора ему вдруг стало казаться, что он выбрал неправильную позицию и, вероятно, сказал лишнего. И теперь настырная, неуютная дрожь марширует вдоль позвоночника лишь при одном представлении их очередной скорой встречи.       — А я совершенно не удивлен. Только наш добрый лидер упустил кое-что очень важное… На чужом несчастье своего счастья не построишь.       Ли старший успевает самодовольно хмыкнуть, переведя нечитаемый взгляд на Джина и его нервные действия, и даже после выдерживает тяжелый ответный вызов в глазах напротив. Он всегда знал чуточку больше, видел или слышал капельку лишнего, просто тактично держал козырь в рукаве, словно бы ожидая подобного развития событий.       Кошачий лживо-приторный изгиб губ касается кромки стакана, пропуская еще несколько долгих больших глотков терпкого неразбавленного мартини, а после тянется в улыбке еще шире на вопросительный взгляд Ликси.       — Выглядишь так, будто у тебя есть план мести, Лино-хён.       Феликс смеется тихо, но куда более оживленно. Он, несмотря на свою великую любовь к лидеру, давно уже научился четко разграничивать братство, дружбу от поистине искренних чувств. Даже если это чувства к другому мужчине. Может быть, чужой дурной влюбленный пример слишком заразителен? Может быть, он сам стал нехорошим руководством к действию для своего же австралийского хёна?       — Лучше плана только верные союзники. Хёнджин, ты ведь на нашей стороне?       Минхо бесспорно искусный кукловод, он умеет давить на нужные точки, но чего стоят эти навыки, если с Хваном они никогда не работают. Почти никогда… И пристальный выжидающий взгляд Ли из-под челки вкупе с наклоном головы вбок, к плечу, едва ли становятся решающим фактором. У Джина ведь есть и свои причины согласиться, не так ли?       — Если я смогу чем-то помочь вам, то конечно…       Хван пытается поддержать атмосферу беззаботным смехом, хотя глаза, против воли, отводит куда-то в узор столешницы перед собой. И кусает беспрестанно свои измученные губы, пальцами вновь теребя прядь уже спутавшихся волос, почти каждой фиброй души ощущая подступающие неприятности. О, он точно пожалеет, наверняка же пожалеет потом об этом…       — Очень хорошо. Итак… Вот что мне пришло на ум. Парни вот уже несколько дней работают над сольным треком. Очередная андеграундная история, какие они альфа-самцы, легендарное трио, и сколько у них миллионов на счетах. Но что если нам тоже выбить себе сольную позицию в альбоме? В обход господина Бана, любящего контролировать весь процесс записи? Так, чтобы о существовании трека он узнал лишь перед релизом.       Хо довольно щурится, плавно покачивая бокалом в воздухе, и в этом, казалось бы, простом жесте столько вложено опасного предупреждения, что бедного Бана ровно на долю секунды даже становится жаль. Он вроде бы как и не сделал ничего плохого. Всего лишь встал где-то между Ли и Ханом, всего лишь где-то раз пошел против, всего лишь впервые нарушил давно данную друзьям клятву уважения и принятия.       — У нас не получится до последнего оставлять его в неведении. Он точно узнает и… Я сомневаюсь, что у нас вообще что-то выйдет. Хочешь удивить его дерзкими битами? Скрытыми в тексте метафорами и красочными эпитетами? Крис удивит тебя больше, он буквально живет этим, он творит своими руками шедевры один за другим вот уже восемь лет, хён.       Хенджин мотает головой, разочарованно смыкая руки в плотный замок на груди, пусть и не перестает задумчиво улыбаться. Он видел эти вечно уставшие поникшие плечи в свете монитора, видел этот бесконечный беспорядок рабочего стола, полного всяческих заметок, наработок, идей. Он видел, слышал, оценивал первым даже те треки, которые Кристофер до сих пор не показал остальным друзьям. Он знает, о чем говорит.       — Я хочу текст, который будет в миллион раз лучше его. Я хочу мотив, который будет заедать в голове надолго. Я хочу поставить танец, от которого у него будут гореть уши. Я хочу сделать такой хит, который затмит собой их никчемный трек, да простят меня Хани и Бинни! Нам нужен чистый секс в каждой ноте, каждом движении. Ты понимаешь?       Минхо переходит на тон выше, но не пытается переспорить. Ему бы поджечь этот крошечный фитиль в душе Хвана, что давно уже опрометчиво перегорел и погас, да только не получается подобрать нужных слов. Так уж вышло, что в их уютной троице писать лирику — не просто слова, скорее чувства на бумаге — умел только один человек. Но прежде он никогда не делал этого без чуткого контроля их лидера. И как только заставить теперь его снова взяться за перо?       — Хёнджин, нам нужно что-то легендарное, как ваше выступление с…       Ёнбок запинается на полуслове, встречая пустой взгляд Хвана еще на полпути. Почему-то red lights в стенах общежития принято было не обсуждать, причем с подачи самого танцора. Но неужели этот глупец сможет отрицать мощнейшую энергетику того трека, что они создали с Баном еще совсем недавно… вдвоем.       Хёнджин молчит. Вот уже несколько минут молчит, внимательно вслушиваясь сначала в пылкую речь друзей, а после в свой бешено стучащий в ушах пульс. Он зарёкся больше не влезать в это, больше никогда не поддаваться щекотливому чувству эйфории от вдохновения и чужого опытного наставничества. Больше не писать красивых слов, которые потом звучат в голове чужим голосом. Больше не петь о том, что рвется наружу прямо из груди…       — Я справлюсь. Не гарантирую, что это будет хитом, но я сделаю все возможное, обещаю. Это будет мой себе вызов…

~

      Фальшивые глаза открыты, мне больно от очередной лжи.       Сладкий напев сонного голоса резонирует от стен большой комнаты до того глухо, что затухает почти в следующее же мгновение. В окно настырно стучится уже полуденное палящее солнце, которое не остановить ни легкой вуалью бежевой тюли, ни плотной завесой неуместного жарким летом белоснежного одеяла, натянутого почти по самые уши.       Хёнджин силится встать уже третий раз за последний час, чтобы втянуться в рутину выходного дня в новом доме, где, признаться честно, до злости чисто, до зависти комфортно, до обиды одиноко, но вновь проигрывает схватку с собственной ленивой слабостью. Если бы не искрящееся энергией внутреннее ликование от почти законченной лирики к их будущей песне, он бы даже, возможно, списал все на подступающую депрессию.       Снова со мной ты хочешь поиграть. Снова своей игрой хочешь уничтожить меня…       Он неспешно тянется руками вверх, разминая затекшие после долгого сна плечи и спину, аккуратно переворачивается через бок на живот, котенком ластясь к нежной ткани подушки, и еще пару минут беззаботно рисует мыслями картинку в темноте прикрытых век. Ногу отвести вправо, опуститься на колено, откинуться назад, вытянув шею. Податься бедрами вперед и вверх, четко в такт мелодии. Они придумали это только вчера, но Джин уже от танца без ума, хотя работать придется еще много и долго.       Но никакие «много и долго» не страшны, лишь бы только это возымело соответствующий эффект. Хван действительно будет счастлив, если это понравится не только фанатам, но и если это также отметит и Чанбин, оценив особенные старания Феликса, и если их искренне похвалит Джисон, вновь осыпав комплиментами крайний профессионализм Минхо. И если… И этого будет достаточно в целом.       Как плохие красные розы. Запах сводит с ума, обрывая дыхание. Красота скрывает толстые и тёмные шипы…       Наконец, пересиливает себя, чтобы хотя бы поднять голову навстречу пронырливым солнечным лучам. Блики теряются в мягких локонах, накануне в миллионный раз покрашенных в невесть какой оттенок, пока еще неумолимо слипающиеся глаза всматриваются в уже увядающий букет цветов на прикроватной тумбочке. Хёнджин сам их купил, сам решил целенаправленно не ставить в вазу с водой, оставил неумолимо высыхать в предсмертной агонии, чтобы после это обреченное состояние некогда прекрасных бутонов перенести на холст своими любимыми красками. Быть может, даже поставить потом картину прямо здесь, у кровати, чтобы нескончаемое количество раз возвращаться потом мыслями, взглядами, неуверенными решениями и сомнительными поступками к ней за успокоением.       Ты знаешь, что мне всё равно.       Заканчивает едва слышно Хван, обрывая куплет на середине. Смотрит еще долгие несколько минут сначала на розы, потом на вспыхнувший экран смартфона с новым уведомлением о сообщении, и, откидывая одеяло в сторону, уже опускает босые стопы на прохладный пол, прежде чем слышит чужие тихие шаги прямо за дверью.       Его комната самая дальняя. Возле нее невозможно пройти случайно, как не получится и спутать ее с какой-нибудь другой с непривычки. Потому он уверен в своих догадках, кто находится рядом и что произойдет после. И новый вздох тут же застревает где-то в груди, болезненно сдавливая легкие.       — Джинни, я…       Они сталкиваются взглядами прежде, чем Чан успевает войти. Прежде, чем он успевает подумать о вежливом коротком стуке и том, почему именно сегодня Хван не заперся изнутри, как делал это предыдущие дни. Судя по его лицу, на долю секунды он даже теряется в мыслях и сформулированных ранее речах, которые так решительно нес с собой вместе с пожеланием доброго утра. И неужели дело лишь в этой широкой белой футболке, сползшей с плеча, которую с недавних пор Джин использовал для сна вместо привычной пижамы?       — У меня сегодня выходной, хён. Что бы ты там ни хотел предложить, попросить или посоветовать.       Хёнджин слепит стеклянной улыбкой уголками губ, наклоняя голову вбок отчасти игриво, пока все же поднимается с постели и следует к шкафу с одеждой. Прикрыть голые ноги, которые раньше он без зазрения совести выставлял напоказ как свою главную гордость, теперь вдруг хочется до боли остро. Он чувствует себя до дурноты некомфортно, до дрожи стыдливо от тянущего чувства смущения, пока чужой взгляд ласкает теплом от бедер до самых кончиков пальцев.       Бан дергает головой, словно от удара молотком по виску, коротко осматривает еще практически незнакомое ему помещение, выискивая нейтральную тему для начала разговора, вот только словно бы спотыкается об яркие алые розы. Хёнджин не сдерживает тихого ликующего смешка. Даже если бы осознанно сделал ставку на такой исход событий, когда покупал букет для вдохновения, не смог бы так красочно вообразить недоумение на обычно спокойном лице Кристофера.       Выглядит как личная победа. И он едва ли успевает насладиться видом такого растерянного лидера, который уже через минуту возвращает себе прежнее самообладание и даже вежливо выходит обратно за порог. Чертов джентельмен.       — Я хотел позвать тебя завтракать. Кофе уже остыл.       Приглушенный выдох через нос, плотно сжатые губы. Хван уже не видит чужого лица в полутени узкого коридора, но видит руку, полную выступивших вен, что с усилием закрывает дверь абсолютно бесшумно. И это в отражении собственных глаз в зеркале почему-то выглядит как поражение.

~

      Я не солгу. В эту значимую ночь я осмелюсь. И ответ лишь один — так ты сможешь получить меня, только ты сможешь получить меня…       Вспышка боли, пронзившая колено после тяжелого удара об пол тренировочного зала, и раздражающая капелька пота, неспешно скользящая по виску, щеке и шее. Футболка, уже давно намертво прилипшая к телу. Эгоистично выключенный телефон, брошенный в углу.       Хёнджин давит глубоко внутри вымученный стон, пока пытается подняться на ноги, чтобы в тысячный раз повторить танец, но все чаще терпит неудачи в переговорах с собственным телом и разумом.       Времени уже почти не осталось, а он должен… просто обязан постараться и выдать лучшую версию выступления. Нет, он должен выдать идеальную версию себя, преподнеся словно самое изысканное блюдо в самом дорогостоящем ресторане. Блюдо мести. Вкус должен фантомно присутствовать на языке еще долгие часы после, дыхание должно сбиваться при виде него, а по коже должны разбегаться сотни мурашек.       Ты почувствуешь мою любовь… Ну же, подойди и попробуй меня. Но лучше берегись, ведь тебе понравится это…       В голову вдруг лезут раздражающие мысли, тесно граничащие с ностальгией. Если бы вдруг он рискнул нарисовать картину маслом, способную передать посыл и настроение этой композиции, то рисовать ведь пришлось бы телом и вовсе не своим. Вместо холста идеально подошла бы простынь из его постели, а вместо источника света — эта дурацкая подсветка из комнаты Бана. Синий свет, красный свет… Перед глазами плясали бы блики любимого крепленого вина, окрашивающего губы в припухший алый. В ушах отбивал бы набатом бешеный стук сердца, и не факт даже, что своего.       Сокращаю расстояние между нами. После краткого вздоха, мы соприкасаемся. В сладком пространстве ускоряемся. В сладком пространстве нагреваемся…       Затылок вновь касается ровной поверхности пола, пока взмокшие волосы настырно липнут к лицу, к губам, мешая пропевать столь откровенные слова. Хёнджин рвано вздыхает в тишине комнаты, раскинув ноги и руки в разные стороны, прикрывает устало глаза и остервенело не замечает режущей боли. Не замечает встрявшего поперек горла кома и новой волны дрожи в плечах. Не замечает одной и той же навязчивой мысли о… Он просто устал, физически устал.       Устал проживать душой каждую строчку по десятому кругу, теряя с каждым словом свое мнимое хладнокровие.       Просто смотри на меня… Просто смотри днями и ночами напролет…       Он жмурится до ярких фейерверков под веками, до сочащихся по виску прямиком в мокрые волосы соленых слез. Цепляется холодными пальцами за шершавую поверхность пола в жалких попытках встать, хотя хотелось бы, если честно, постыдно попроситься на руки. Поджимает колени ближе к груди, сворачиваясь в обессиленный клубок спутанных чувств и эмоций, что так жестоко не дают допеть даже до конца куплета. И последние слова уже больше похожи на мольбу, нежели требование, коим он хотел бы их видеть вначале.       Не делай меня плохим… Я зависим от тебя. Ты распаляешь огнем мои давно угасшие чувства.       Не делай меня плохим. Я зависим от тебя. После того, что было, ты должен быть моим…

~

      Поцелуй меня или оставь меня. Я не хочу метаться меж двух огней. Поцелуй меня или ненавидь… Посмотри еще раз своим нежным взглядом…       Хёнджин сжимает тонкими пальцами листы с тщательно выведенными аккуратным разборчивым почерком словами его будущей песни. Он прекрасно помнит об изначальном плане действий, помнит об уговоре с лучшими друзьями, которым вызвался помочь. Не помнит только, как оказался посреди ночи на общей кухне, стоя за широкой спиной задумавшегося Бана.       И чем только он думал, пока несколько часов выписывал всю эту ерунду из личного ежедневника на красивую бумагу, словно прилежный отличник? Хотел вновь услышать бархатный голос, нашептывающий похвалу? Хотел вновь ощутить теплую ладонь, скользнувшую по затылку в жесте одобрения?       Мои глаза теперь видят больше, видят вновь это нервное напряжение. Вместо того, чтобы вновь убежать, в этот раз я испорчу всё за одну секунду. И буду лелеять в памяти этот момент…       Треск хрупкого материала под контролем его вечно мёрзнущих пальцев слышится до одури правильным, но брошенные клочки текста в пустоту мусорного ведра и чужой судорожный вздох удивления где-то позади вышибают воздух из легких. Как бы метафорично ни мыслил Хван в обыденности своей рутинной жизни, выбросить из себя все эти пугающие и путающие разум мысли о чем-то… вряд ли уже возможном, он был еще не готов.       Твой холодный синий взгляд я прямо здесь окрашу в красный. Комбинация расцветет фиолетовым, и я вновь окажусь беспомощно влюблен в это сияние цвета.       Он спишет это все на подступающую осеннюю хандру или, быть может, на давно завладевшую его личностью клиническую депрессию, бороться с которой уже нет сил. Перекинет ответственность на чересчур строгого Минхо и слишком ранимого Феликса, между которыми устал лавировать за все эти годы, пытаясь быть удобным, быть угодным, быть…       Он спишет это все на усталость, а потом, когда знатно отоспится и отдохнет, несказанно сильно пожалеет, в этом нет сомнений. Но сегодня, в этом своем разбитом состоянии человека, который слишком долго убегал, убегал по кругу, то и дело возвращаясь на стартовую позицию, он решает сдаться еще до начала забега.       Я в беде… Так сложно, твое сердце полно лжи. Но без тебя я ничего не понимаю…       Хёнджин знает, что обещания нельзя нарушать. Но если перед друзьями он сможет еще извиниться, даже с Кристофером, если что, еще сможет объясниться, то что ему делать с самим собой? Он ведь обещал не возвращаться больше к этому вопросу, обещал больше не обнимать эти вечно напряженные плечи, шею, обещал не прижиматься с отчаянием к этой крепкой груди, обещал не искать умиротворения в запахе чужой кожи, что на вкус дороже любого изысканного блюда самого роскошного ресторана… Он ведь сам громче всех кричал, что справится без этих вечно влюбленных глаз, что когда-нибудь совершенно точно привели бы его к гибели.       Не делай меня плохим. Я зависим от тебя…       И если подорваться в объятия именно этого человека спустя мучительно долгие месяцы жалких попыток наладить жизнь заново было минутой слабости, то как назвать последовавший сразу же позорный побег с громким щелчком дверного замка?..

~

      — Уверен, что ничего не хочешь мне рассказать?       Бан говорит спокойно, с расстановкой, почти что ласково, и его обманчивая улыбка с этими чертовыми ямочками на щеках приводит Хвана в безудержный животный испуг. В глазах напротив он выглядит как ребенок. Он выглядит как импульсивный эгоист. Выглядит как предатель… В животе, где уже давно умерли все скребущие органы пресловутые бабочки, жгутом стягивает внутренности чувство стыда.       — Уверен, что нам с тобой не о чем говорить, хён.       Хёнджин краснеть не умеет, слава богам, иначе бы покрылся пунцовым отливом от самой макушки. Он в ярчайших красках успел вообразить себе все самое ужасное: что его спросят еще раз о том, почему запись вокала теперь ведется в компании, а не в комнате лидера, почему ночами пропадает в зале, хотя тренировки только трижды в неделю. И почему вдруг «хён» сквозь стиснутые зубы, а не привычное «Крис» на полувыдохе-полувдохе.       — Я мог бы помочь, ты же знаешь…       Банчан делает шаг вперед, еще ближе, хотя сам же тотчас жалеет о сделанном. Джин отходит на два шага назад, и на лице его страх расползается в масштабах почти до состояния накатывающей истерики. Хван ведь сам себе не хозяин, он уже сорвался совсем недавно, и пережить те короткие секунды обжигающих объятий было болезненно тяжело. Ему хватило сполна.       — Мне не нужна твоя… помощь.       Джин зеркалит чужую улыбку, хотя Чан уже давно кусает собственные губы до боли. Этот мальчишка его сводит с ума. Он сводит на нет все труды, все старания и всю работу — к черту — вот уже почти полгода. Кристофер двух слов связать не может на бумаге и в открытый ноутбук подолгу смотрит, не двигаясь дальше фотографии на обоях рабочего стола. Если бы не Чанбин с Джисоном, альбом бы так и не был готов к верстке. Он даже не знает, сколько треков в плейлисте и когда там фотосессия для минибуков. Знает лишь, что Хёнджин все чаще пропадает с Минхо и Феликсом во втором общежитии, иногда даже не возвращаясь на ночь.       И Банчан по его призрачному присутствию в дальней-дальней комнате, где обычно тихо играет до дрожи знакомая обоим песня и льется тусклый свет под дверью, безмерно, безгранично, безумно скучает.

~

      — Мы не могли предположить заранее, что компания решит выложить анвейлы и к этим трекам тоже… но не стоит расстраиваться, верно? Самое главное для нас теперь — безупречно выступить сольно на новогоднем телешоу. Потому что, как вы знаете… нас пригласили. А наших великолепных парней — нет!       Минхо гордо расправляет плечи, начиная свою вступительную речь на очередном тайном собрании в их излюбленном местечке ровно посередине между общежитиями. И пусть Хёнджина словно током пробирает от последних слов старшего, зато Феликс вновь привычно солнечно улыбается, опустив взгляд. Очаровательное зрелище.       — Они смотрели его вместе. Ну, то самое видео, что вышло вчера. Я был у себя, но прекрасно слышал, как они наперебой обсуждали и комментировали, сидя в гостиной. Джисон и Чанбин были в полнейшем восторге. А хён… он молчал. Видимо, у нас не получилось выбить у него почву из-под ног.       Хван собирается с силами, прежде чем все же сообщает нужную друзьям информацию, за которую и был ответственным. Выйти самолично и присоединиться к просмотру анвейла с трирачей он не смог, и вряд ли кто-то из присутствующих Ли его бы в этом упрекнул. Они все были отчасти расстроены течением событий — все уповали на грандиозный эффект от выступления на музыкальном шоу в декабре.       — Мы уже знаем. Со и Хан вчера вечером приходили в гости и лично поделились впечатлениями. И рассказали очень подробно, как вел себя Бан. Они любят, конечно, приукрашивать, но он точно был в бешенстве! Ни слова не сказал по итогу просмотра, и то и дело отворачивался от экрана.       Ли старший довольно смеется, хотя скрывать не стал бы, что ждал реакции куда более яркой. Их лидер не был скуп на комплименты, особенно за усердную хорошую работу. И если уж он промолчал, то значит, задели они его весьма сильно и весьма глубоко. Так, что еще долго будет смотреть вскользь и обращаться обобщенно, раздаривая приказы.       — Я все же надеюсь, что Чани-хён оценит нашу песню всерьез. Она же получилась просто потрясающей!       Феликс задумчиво смотрит сначала на Хо, потом на Джина, чтобы по итогу неуверенно закусить губу. Он тоже был зол вначале на Бана — как только можно было лишить его хотя бы мнимой возможности видеть Бинни-хёна каждый день… Это итак буквально единственное, чем он жил последние годы. И уж Кристоферу ли было не знать об этом?       Но злость, как это принято, быстро выветривается, оставляя за собой неприятный осадок дискомфорта. Он хотел насолить в ответ, но совершенно не подумал о чувствах друзей, о которых, пожалуй, знают уже все, как бы эти два глупца не отрицали очевидное… И что только произошло между ними в свете чертовых красных огней?       — Поверь мне, солнце, он оценит. Нам только нужно доработать некоторые моменты к предзаписи шоу. И те костюмы… Ликси, твой выбор в пользу черного шелка был весьма хорош, но я чуть не рехнулся от этого липкого ощущения к мокрому телу. Может быть, вернемся к классике? Наш групповой концепт практически не оставляет места для простоты, но это именно то, что нужно сейчас. Фокус на безразличном лице и его сдержанных эмоциях. Тело — лишь противоречивый язык настоящих чувств. Ничто не должно отвлекать, понимаешь?       Хёнджин слышит голос Минхо словно из-под толщи воды, пока взглядом пытается зацепиться хоть за что-нибудь стоящее в интерьере небольшого непопулярного бара. Правда, ложь, чувства, эмоции. Безразличие? Противоречия… Легко судить, наблюдая со стороны.       Подсветка на стене отливает красным. Чужие губы складывают звуки в буквы, буквы в слова, которые, о боги, вовсе не о любви. Вовсе не о любви говорят англицизмами с явным австралийским акцентом.       Хёнджин закрывает глаза, делая медленный глубокий вдох полной грудью. Может быть, сегодня тоже не стоит возвращаться домой?..

~

      — Чанбин? Джисон?       Хёнджин нетерпеливо разувается уже почти у входа в гостиную. Бросает ботинки где-то посередине коридора, пальто скидывает уже на спинку кресла неподалеку и заглядывает замерзшим покрасневшим кончиком носа в дверной проем кухни. Никого.       А он ведь так спешил, так торопился. Их выступление — потрясающе прекрасное выступление, над которым они безвылазно трудились последнюю неделю без еды и сна — часом ранее загрузили в сеть. И он обещал друзьям — Минхо и Феликсу — что прибежит обратно в свое общежитие и не даст парням увидеть видео раньше времени. Вечером они все вместе будут встречать новый год, тогда и следует явить шедевр одногруппникам. И лидеру, к слову, тоже.       — Ау? Кто-нибудь дома?..       Хван звучно сглатывает в тишине опустевшей, остывшей квартиры. Задумчиво возвращается к входной двери и уже внимательно осматривает тумбочку у зеркала — ключей Со с дурацким брелком нет, как нет и вечно брошенного тут кошелька Хана. Есть лишь шарф Бана, который — Хёнджин знает наверняка — привычно сильно пахнет тем стойким восточным ароматом. Зеленое яблоко, мята, цитрус… Древесные аккорды кедра и терпкость лепестков герани. Хван пытался однажды перенести запах этого мужчины на холст, но пленительный аромат вскружил голову прежде, чем пальцы коснулись кисточек.       — Крис?..       Неуверенные интонации дрогнувшего голоса, казалось бы, остаются незамеченными. Джин неловко переступает с ноги на ногу, оглядываясь вокруг в легком повороте тяжелой от дум головы, прежде чем замечает тонкую полоску приглушенного света у порога своей комнаты. И, боги, если люди придумали замки для дверей, то почему же можно закрыться ото всех изнутри, но никак нельзя закрыть свой крошечный мир снаружи…       А если он просто сбежит сейчас, как делал это миллион раз прежде, позволит ли ему это избежать того разговора, что натянутой струной ожидания повис в воздухе опустевшей, остывшей квартиры?       Я в беде… Однозначно, в беде. Все так сложно, ведь мое сердце полно лжи.       Убаюкивающе шепчет он сам себе строчки песни, нещадно перевирая, пытаясь унять тем самым нахлынувшую на тело минутную дрожь. И шаг за шагом приближается к комнате, которую еще совсем недавно считал местом своего спасения и силы. Ведь там ничего не было изначально, что могло напоминать, что могло как-то всколыхнуть загубленные воспоминания. И новая кровать, и новая постель, и новые картины, которые уж точно никак не связаны были с пережитыми некогда всполохами страсти и… зависимости.       И что же ему делать теперь? Ведь если причина его хронической депрессии и неутолимой слабости там, то все совершенно потеряет смысл. Ведь если он окажется там, то крошечный внутренний мир Хвана снова неумолимо даст видную трещину по самое основание.       Снова в этот раз своей игрой хочешь разрушить меня еще больше…       Слова песни — мантры успокоения — застревают поперек горла, пока пальцы с нажимом давят на ручку двери. Хёнджин хочет ошибиться, хочет найти лишь забытый по утру включенный ночник у кровати и, быть может, брошенный в спешке личный дневник в ворохе одеяла. Хочет, но вместе с тем заведомо боится столкнуться лицом к лицу с уже почти что привычным одиночеством. И где-то глубоко-глубоко внутри лишь успевает представить на еще одну чертову секунду чужой нежный взгляд.       — Ты повторился… Слова, что ты так много раз пел лично мне, только мне одному, ты произнес вновь. Ты обещал навсегда оставить их в прошлом, оставить их в нашей песне, но вновь повторил их в своей. Своей песне мести.       Плечи Бана привычно напряжены, но вместе с тем устало опущены. Он сидит спиной к двери, прямо в эпицентре хвановой слабости — незаправленной постели, испещренной мятыми складочками, — упираясь крепкими сильными руками в жесткий матрас позади. Сидит прямо в одежде — своей излюбленной извечно черной — и это в глазах Джина выглядит почти-что-как-грех.       Он обещал себе больше никогда не подпускать этого мужчину ближе, чем на два метра. И вот он снова дразнит его своими непослушными вьющимися кудрями, своим взглядом полуприкрытых век, своей подавляющей энергетикой доминирования в интерьере лживых бежево-нейтральных оттенков, превращая тщательно выстроенный порядок в абсолютно неподвластный хаос.       — Кто сказал, что эта песня посвящена тебе?       Откровенный блеф губами Хёнджина, но ведь кто не рискует, тот… Тот смотрит побитым щенком, неловко переминаясь у двери. Если он ее сейчас закроет, это ведь уже ничего не будет значить? Они взрослые люди и могут поговорить без двусмысленных фраз, скрытых помыслов и жалких метафор, что в обычной рутине повседневной жизни, как будто бы и не уместны. Они могут просто сесть рядом — пусть даже и на эту чертову постель, — и просто поговорить обо всем, что уже давно требует решения.       — Ты.       Отчасти самоуверенно, отчасти с надеждой брошенное после минутной задержки. Хван плохо разбирается в людях, еще хуже в невербалике, но Бан сейчас — оплот опрометчивых действий, которым сам не смог придумать весомого оправдания. Букет свежих пышных алых роз по правую руку взамен тех, что еще пару дней назад бездыханно покоились на тумбе, потеряв последние отголоски жизни. Измученный взгляд давно потухших глаз, которые либо не знали сна последние ночи, либо познали истину искренних слез. Искусанные в кровь пухлые губы, которые теперь даже поцеловать безболезненно не получится… Не то чтобы Джин осознанно мог допустить эту мысль.       — Не тебе говорить об обещаниях. Ты плевать хотел на чувства других в угоду своему эгоизму.       Хёнджин силится отвести взгляд от черной радужки глаз напротив, но лишь судорожно сжимает пальцами податливую ткань простыни. Еще буквально дюйм, и они бы соприкоснулись кожей рук, он этот до боли знакомый жар чужого тела чувствует уже на расстоянии. Еще буквально минута лишней неосмотрительности — или же, наоборот, пристального наблюдения за чужим дыханием, — и он уже не смог бы придумать дельного объяснения собственному тяжелому вздоху.       — Не тебе обвинять меня в эгоизме, Джинни…       Ниже на октаву, хриплым выдохом в заключение. Хван взбудораженно вытягивается в спине, расправляя плечи, чтобы с новой энергией броситься в эту бесконечную ссору двух несостоявшихся любовников, только вот теряет весь запал, разбившись об чужое неодобрительное покачивание головой. И вновь чужие руки безжалостно давят на метафоричный нарывающий порез на сердце, пока их владелец так неосмотрительно сжимает в ладони коварные стебли, полные острых шипов. Пока перекладывает бережно букет прямиком на тумбочку, словно неоспоримую ценность. Пока поднимается с давно насиженного места и возвышается атлантом прямо над головой, бросая собой необъятную тень на замершего на вдохе Джина.       — И что же, это все, зачем ты приходил?       Словно вызов на очередную дуэль, где слишком дурацкие правила, но вместе с тем на кону — жизнь. Хёнджин знает о силе собственной красоты, знает о всех возможных уловках в подчинении мужчин, знает, какое неподконтрольное влияние имеет на Бана, и потому смотрит снизу вверх, растягивая губы в усмешке.       Кристофер молчит, и едва ли Джин мог бы расценить это как свою победу. Но после все же…       — А ты, что же, хотел бы, чтобы я остался?       Сбитый ритм пульса наряду с новым рваным вдохом кислорода в легкие. Если бы не пугающая перспектива вновь остаться одному, тем более в этой испорченной, отныне запятнанной комнате, Хван бы от души рассмеялся. Только вот теперь не позволяет себе даже лишнего смешка под тяжелым ответным взором своего извечного искусителя. Да или нет… Да или… Боги, да… Выглядит как преждевременная капитуляция.       Неимоверные усилия уходят на то, чтобы подняться на онемевшие ноги, дабы компенсировать гротескную разницу в росте, положении, эмоциональном состоянии и собственной самоуверенности. Чтобы оказаться еще ближе, если честно, непозволительно близко, встречая робкой дрожью чужое дыхание на собственных губах. Чтобы невесомо скользнуть самыми кончиками пальцев по созвездию взбухших вен внешней стороны чужой широкой ладони. Неважно, как долго я пытался выбраться из этого. Здесь нет правильного ответа. Прежде, чем я усну на рассвете, я хотел бы узнать, неужели я уже потерял контроль?

Я не солгу. В эту значимую ночь я осмелюсь. И ответ лишь один — так ты сможешь получить меня, только ты можешь получить меня…

Ну же, скажи мне, что ненавидишь. Я больше не смогу вынести этого. Я знаю… Ты и я. Это уже невозможно.

Поцелуй меня или оставь меня. Я не хочу метаться меж двух огней. Поцелуй меня или ненавидь… Посмотри еще раз своим нежным взглядом…

Ты почувствуешь мою любовь. Ну же, подойди и попробуй меня. Но лучше берегись, ведь тебе понравится это…

Ты почувствуешь мою любовь в ночь, скрытую тьмой. Ты почувствуешь мою любовь, ведь ты знаешь, я больше не смогу оставить тебя одного.

Твой холодный синий взгляд я прямо здесь окрашу в красный. Комбинация расцветет фиолетовым, и я вновь окажусь беспомощно влюблен в это сияние цвета.

В момент, когда я закрою глаза, я увижу лишь красные огни. Ты знаешь, я больше не смогу оставить тебя одного.