задира

Киса не чувствует боли от разбитой брови и ушибленных ребер. Нет. Он маниакально пытается сосчитать звезды лежа на промерзлой земле парка. Ему блять так невыносимо в этой звенящей беспомощности в своей слабости. Плевать, что их было трое, а он один. Плевать. Как же сильно он хочет сосчитать эти блядские звезды и пойти домой. Мама, наверное, сильно расстроится увидев его таким. Сначала в нос ударяет запах корицы, а потом вместо звезд он видит лицо Сталь. Она кусает губы и ее вздернутый нос такой смешной, если смотреть снизу-вверх. Маша не успевает ничего сказать. Парень ненавидит жалость. Она поперек глотки стоит у него и душит. Ваня закрывает глаза, потому что проще ничего не видеть, чем утонуть в девятом шквале сострадания от сладкой девочки. – Съебалась, мать Тереза. Мне не нужна твоя жалость, я звезды считаю. Сквозь зубы на отчаянном выдохе. И вот уже начинает давить в висках от бессилия, но парень списывает все на усталость. Маша поправляет его растрепанную челку. Пальцы у нее такие теплые и нежные. Киса хмурится, забывая про разбитую бровь, шипит. Ему так противно от всей этой ситуации от того, что его видят таким слабым и уязвимым. Сталь ложится рядом, плечо к плечу. – Я буду считать вслух вместе с тобой. И она считает своим мягким и убаюкивающим голосом. Киса не открывает глаза, прислушивается к своему успокаивающемуся сердцебиению. Машка каким-то совершенно невероятным образом дуально несла в себе раздражение своей ванильной-приторностью и всепоглощающий уют. Она не осуждала, не жалела, а просто принимала его таким вот вывернутым наизнанку и совершенно потерянным. Это пугало и радовало. Парень на секунду допускает мысль о том, что сладкая новенькая возможно единственный человек, что сможет его безусловно принять. И этот робкий зачаток мыслей – пронзает настороженностью. Он знал таких как она - звонких феечек-девочек с мягкой улыбкой, словно зефир, и раздутой добротой. Он знал… но совершенно не знал по-настоящему Машу Сталь. Это настораживало. Возможно, это все иллюзия и ошибка первого впечатления и она совершенно не такая. Девушка робко сжимает его ледяные пальцы: – Проведи меня домой, пожалуйста. Я замерзла.

***

Октябрь делает свой первый шаг и выходит он вязкий. Туман пуховым одеялом накрывает город с головой и море замирает. Он молочной пеной норовит проникнуть за ворот черного пальто Сталь. Эфемерными пальцами сжать тонкую шею и давить, давить пока зрачки предельно сузятся. А она, только высвободившись из объятий эйфории, была бы и рада такому исходу. Падать с пьедестала оказалась больнее, чем планировалось. Брат сжимает ее запястье, смотрит в совершенно безразличные глаза, брезгливо кривит свои тонкие губы. Умница Маша, лучшая из лучших и любимица их матери, сейчас подбитой псиной ютилась у него в однокомнатной квартире в чертовом городе, который на карте не так и просто найти. Максим кружит над ее слабостью, как гиена. Но маленькая дрянь и тут не дает ему желаемого. Гордость в ней, словно стальной прут вокруг позвонков. – Ты ничего не знаешь обо мне, – скучающе тянет она, а ветер через открытую форточку оставляет хлесткие пощечины на ее скулах. Вот только старший Сталь не спешит парировать. Он склоняется над ней, оставляя дежурный поцелуй на лбу сестры. Он знал ее слишком хорошо и одновременно плохо. Максим мог рассказать ей, что она ничего не боялась кроме самой себя. Слабоумная смелость и яростное упорство были всегда ей присущи. Он мог рассказать о многом, но никогда не мог бы сказать, что на самом деле в ее чудесной черепной коробке. – Ты опаздываешь в школу. Я отвезу тебя. Маша хлестко усмехается и звук теряется в старой кирпичной кладке. Ее бравада на вкус как вишня в шоколаде, так и сводит зубы. Ей хочется оскалиться, оголить клыки и по-звериному разодрать брата на куски, впихнуть обратно в глотку каждое его слово. А Максим смотрит тяжело, вязко. Младшая Сталь выходит из квартиры не оглядываясь. Она и вправду опаздывает в школу, а брат выиграл ее в утренней схватке. Кислорода в городе становиться слишком мало, и она задыхается, легкие горят и горло неприятно саднит. Этот город отвергает ее, словно инородное тело. Вены этого города – пустующие улицы, а девушка в них тромб. Вот-вот и сердце остановится. Ее поражение, как пестрая, но пустая коробка на день рождение, как разбитые коленки. Она почти плачет от собственного бессилия, от того, что теперь это ее реальность. Дрожащими руками она растягивает пальто, нервно кусая губы. Правда пронзает насквозь ржавой балкой – Максим сказал правду, мамочка больше не напишет смс о том, что гордиться ею. Она блять всю свою жизнь положила на эти скудные смс от мамы, на это фигурное катание, а сейчас она собирает подписи за сохранение парка. Местная Грета Тунберг, черт ее дери. Максим забрал коньки и свинцовой тучей нависает, давит своей опекой, а все что остается Сталь – улыбаться и быть благодарной. Она делает глубокий вдох и ребра паника стягивает колючей проволокой. Все это – череда ее систематичных выборов и дурмана гордости. У нее руки дрожат и тошнота поперек глотки. Ей кажется, что все вокруг горит синим пламенем и ей бы спасаться самой, но взгляд прикован к чертовому экрану телефона. Глубокий вдох. Она знает – если это видео всплывет, если кто-нибудь его увидит, то про сборную ей можно забыть. Страх порождает импульс поддаться, следовать правилам чужой игры. Гордость по венам, задевает каждую клеточку тела, приятным теплом пробуждает злость. Маша Сталь острая, как лезвие от новых коньков. На компромиссы она готова идти только с собственной совестью. Выдох. Экран телефона блокируется, и раздевалка утопает в тишине. Сегодня она решает лично перечеркнуть свое яркое будущее, что так пророчил тренер. Сталь сожрет себя заживо, но не даст никому откусить и кусочка от себя. Маша опускается на корточки, сжимая дрожащими руками острые коленки. Волна дрожи накрывает ее с головой. Сердце колит так резко, что с пухлых губ срывается тихий стон. Так больно и страшно. Так одиноко. Она безвозвратно утопает в своем отчаянье. Она совершенно потеряна. Маша была предана себе, и сама же себя предала. Девушка с какой-то нездоровой отрешенностью идет по узкому коридору, скользит взглядом по лицам проходящих мимо хоккеистов, останавливаясь на довольном лице Степана. Брюнет смотрит на нее и вроде кожа должна гореть от невидимой пряжи ненависти. Вот только она ничего не чувствует. И дело не в низком градусе кипящей мести Лемеша. Просто Сталь с детства ставит цели и холоднокровно их достигает сквозь боль. Парень скалиться, опуская руку на плечо фигуристке. В нем превосходства хватит на стадион. Он думает, что власть в его руках, ведь так было со всеми, а Маша не такая уж и особенная. Прогнется под ним, как последняя сучка. Горделивая тварь уже получила его сообщение и должна прекрасно понимать – теперь ее судьба в его цепких руках. – Эй, – знакомы голос наждачной бумагой по вискам тянет, и сил хватает только поднять взгляд. – Ты чего? Ваня. Одноклассник нависает над ней и взгляд у него такой же потерянный, как и у нее самой. Сталь кошкой обходит все формальности и сквозь призму паники улыбается. Улыбка выходит больше похожей на оскал подбитого зверя. Ей так страшно. – Из чего же сделана наша девчонка? – на лад детской песенки тянет хоккеист, а девушка прикусывает кончик языка. Степан уничтожает ее систематично, удар за ударом. А она терпеливо принимает каждый удар, ждет своей очереди. Свое она непременно возьмет, но чуть позже. – Буду ждать тебе после тренировки в раздевалке для мелких, поняла? Его рука сжимает острое плече девушки, а она сильнее прикусывает язык. Конечно поняла. О, как Сталь его поняла. Вот только Лемеш еще не понял и половины. – Все в порядке. Максим поднимает ее за локоть, подталкивает к машине. Его голос фонит волнением. Маша легко улавливает эти нотки, что синхронны с ее состоянием. Киса теряется где-то за плечами брата и сил нет повернуться. Весь ее мир концентрируется на ней самой. Максим что-то говорит и говорит, но его голос не такой, как у Вани. Маша почти его не слышит. Не хочет слышать. В машине брата пахнет табаком. Она устало прислоняется лбом к холодному стеклу машины, закрывает глаза. Брат не везет ее в школу. Они несколько часов катаются по городу в убаюкивающей тишине и Сталь начинает верить, что может ей здесь и место – персональное чистилище. – Ты не виновата, Маня. За окном местный парк и почти оголившиеся ветви его деревьев. Девушка думает, что это интимнее морской пены, что ласкает ноги. Они такие прекрасные в своем несовершенстве. – Парк вырубают, Сим. И Маша позволяет себе заплакать впервые с момента переезда. Громко, срываясь на скулеж. Ей так обидно за себя и этот чертов парк.

***

«Почему ты так добра?» Сталь смотрит на записку от Кисы и забывает про самостоятельную по физике. Вопрос из ряда вон. Худшее из худшего, что могло случиться по закону Мерфи. Она смотрит на неровный ряд букв и теряется где-то между них. «Потому что ко мне не были добры.» Правда всегда давалась ей легко. Ее буквы ровные, маленькие и выглядят как-то слишком по-взрослому рядом с буквами одноклассника. Сталь никогда не стеснялась своих чувств. Никогда, но сейчас хочется зачеркнуть написанное, смять записку. Ваня был ядом и противоядием. Такой незнакомый и одновременно знакомый, словно россыпь родинок на маминых руках. Он просто был и это уже дорогого стояло. Настоящий, горящий. В нем было то, что угасало в ней. И Маша мотыльком летела на это. Маленькая глупая девочка. Москва не сняла с нее розовые очки, фигурное катание этого не сделало. Ведь Сталь так отчаянно цеплялась за них, что линзы почти слились с роговицей ее шоколадных глаз. Еще в сентябре он проноситься маленьким торнадо в ее жизни. Образ Кисы тугими спиралями давит на виски и иррациональность лениво потягивается под кожей девушки. Она передает ему записку и запах сладкой корицы вновь стягивает легкие парня. Звонок. Урок окончен. Маша усвоила свой главный урок на сегодня. Девушка смотрит вслед уходящего Вани и до крови прикусывает кончик своего языка. Ей хотелось бы иметь друга в этом тонущем в тумане городке. Она бы хотела узнать настоящего Ваню.