Кровавая роза

Это было в ночную пору ледяной зимы, когда разбушевавшаяся метель своей колыбелью провожала людей в царство Морфея. В одной из дешёвых однокомнатных квартир слабо тлела свеча, словно отчаянно боролась с холодом, который просачивался сквозь не заклеенные окна, но это было бесполезно, и едва заметное пламя время от времени содрогалось под лёгким дуновением ветра, стремящегося с щелей. Два молодых человека сидели за старым, покосившимся столом, на котором раскидано всё разнообразие русского азарта: засаленные атласные карты, шахматные фигуры, взглянув на которых сразу вспоминается резкие удары по деревянной доске во время решительного хода; пронумерованные бочонки лото с картонными карточками и белоснежными кости, на которых аккуратно выгравированы алой краской числа в виде точек. Один из игроков имел болезненно бледную кожу, казалось бы, ещё чуть-чуть и он издаст свой последний вздох. У него были черные, как мрак в безлюдных переулках, что вселял инстинктивное чувство тревоги, волосы и темные глаза, в которых таинственно горел фиолетовый огонь. Его руки вытянутые, жилистые, на пальцах обгрызены ногти и заусенцы, на некоторых из них маленьким красным пятнышком кровоточили ранки. Его соперник тоже не выглядел здорово. Руки и шеи были замотаны бинтами, что скрывали шрамы от неудачных попыток уйти из жизни. Взъерошенные, грязные каштановые волосы ярко контрастировали с элегантной одеждой. Глаза парня не сияли, они смотрели с некой врождённой апатией, пожирая всё вокруг. Когда он смеялся не было смешно, было мрачно, страшно, неуютно... —Прекрасная карта эта, пиковая дама. Самое то, чтобы завершить игру. — они играли в дурака, однако карты оставались не тронутыми — битва была мысленной. —Ску-у-учно. Жаль, что даже изысканное вино не может скрасить наш вечер. А Чуя ведь так тщательно выбирал его — Дазай, словно задумавшись о чем-то, вертел почти опустошенный бокал крови христа в руках. —Может он был бы веселее, если бы на нём присутствовала царская водка. Конечно вино превосходное, но от этого белочку не словишь. —Ваша русская выпивка слишком груба для светских вечерей. Но отсутствие белочки действительно разочаровывает. —Оказывается мы играем в аристократичное лицемерное общество? Вот как. — Достоевский недовольно фыркнул, прикусывая заусенцы. Обидно, когда ты приглашаешь человека, чтобы поговорить по душам, а он строит из этого не пойми что. Парни редко съезжались в эту крохотную квартиру, поэтому старались сделать каждый вечер незабываемым. Боясь ещё больше разочаровываться в собеседнике, Фёдор быстрым резким шагом направился к виолончели, что стояла в дальнем углу комнаты. Дазай в предвкушении наблюдал за ним. Расположившись удобно на табуретке он начал перформанс. Заиграла плавная мелодия. Вначале она была быстрой настораживающей, а после смягчалась и затихала, словно буро-зеленые волны на песчаном берегу. Она будто звала, искала кого-то и, обнаружив, успокаивалась, засыпала. Под резкими и в тоже время изящными движениями смычка свеча колыхала в такт музыки. Несмотря на свою гнилую душу Дазай чувствовал умиротворение, тоску по светлому, ещё не замаравшему руки в грехах себе. Он узнавал в этой пьесе Чайковского, но название куда-то ускользало от парня, точно таинственная прекрасная незнакомка, которая заигрывала с тобой на балу, а потом исчезла, оставив только после себя подвешенное настроение. Дазай невольно вздрогнул, когда Фёдор закончил. Разумеется парень мог бы музицировать часами, до последнего вздоха, затем лежал бы в изнеможении, пока Гоголь или кто-то другой не найдёт его. Но рядом был его близкий друг и заклятый враг. Рядом с ним Достоевский вёл себя настороженно, холодно, следя за тем, чтобы ни одна эмоция не просочилась сквозь равнодушную маску, чтобы ни одна ошибка не разрушила идеальный образ раба Божьего. Это довольно утомительно, но Фёдор готов на такие жертвы ради его общества. Общество с человеком, который был на одном уровне с ним. Как запретный плод, окружённый заточенными шипами, оно тяготило к себе парня, и тот готов терпеть боль от острых концов, лишь бы быть с ним. Иногда дьявол догадывался, что Дазай чувствовал тоже самое, но тотчас же отметал столь сладкие мысли. Хотя в последнее время они были очень близки. —Слушай, — Дазай расплылся в улыбке перед очередной шалостью — Как насчёт игры на раздевание. Не беспокойся, у нас осталась ещё одна бутылка вина. —Боюсь, что это закончится одним неприятным грехом. —Но тем интереснее, не так ли? Правила просты: нужно угадать карту противника, а проигравший будет снимать один элемент одежды. —М... Слишком долго выйдет. Давай так: трижды проигравший снимает одежду настолько, сколько пожелает победитель. —Великолепная победа будет. —Не спорю. А особенно послевкусие. — Федор улыбнулся, вспоминая как напившийся в хлам Дазай признавался в симпатии к нему, а позже предлагал помолвится и уехать в Америку. О, ничего скучнее этой схватки не было. Сначала проиграл Достоевский, но после шли бесконечные ничьи, туго обвившиеся вокруг горла со своей духотой. Неожиданно Дазай два раза подряд оказался побежденным. Фёдор подозревал, что тот поддается, но слова не сказал — сидеть до пяти утра он не готов. Это была вовсе не битва гениев, каждый играл с мыслью "лишь бы кто-то". Однако заманчивая награда подогревала интерес, пусть и слабо, развеивала ту скуку, возникшую от блестящего ума. Наконец Фёдор победил, хотя он не был уверен в том, что это честная победа. Хмурясь и прикусывая нижнюю губу, победитель прихлопнул последний стакан вина. Фёдор, словно оказавшись вновь шестнадцатилетним подростком, робко, смущённо подошёл к Осаму достаточно близко, чтобы тот слышал беспорядочное, спутанное биение сердца. Нагнувшись, он прошептал: "sois ma signification", а затем жадно впился в губы. Тошный запах вина, паленого воска, жёсткое деревянное сидение, щекотливые темные пряди, холод со стороны продуваемых окон, нежные прикосновения — всё это смешалось в один вскруживающий голову поцелуй. Дазай хотел бы продолжить это блаженство, но Федор, будто дразня, прервал его через минуту. —М, как насчёт простудить поясницу и заработать миозит? — приятный шёпот прошёлся мурашками по спине. Дазай всё понял. Удобно расположившись на подоконнике, он предоставил своё тело своему любовнику. Тем временем Достоевский не спешил, медленно расстёгивал рубашку, погрузившись в раздумьях. Бинты парень разматывал осторожно, боясь повредить хрупкую кожу. "Красивый" — пронеслось в голове. Федору нравились красивые люди. Они вдохновляли его на новые идеи, темы для размышлений. В них он находил умиротворение своей грешной души. Дазай... Никто и ничто не стоит рядом с его красотой. Обнажив ключицы он впился в них, ощутив на языке нежный, молочный вкус кожи. О, это было прекрасное угощение, которое Федор готов есть ежедневно на завтрак и на ужин. Оставляя яркие заметные следы на белоснежном теле, он постепенно переходил к соскам. Его руки не спеша пересчитывали выпирающие ребра. Дазай буквально таял под ними, под ласками жаркой страсти Федора он не нуждался в тепле. Бывший мафиози прерывисто томно вздыхал, когда холодные костлявые пальцы касались особо эрогенные зоны. Осаму вскинул голову и столкнулся с всё тем же холодным прожигающим фиолетовым взглядом. Но, если хорошенько разглядеть, можно заметить в них нежность, тоску, сожаления, заботу, удовольствие... Они оба знали, что испытывают к друг другу чувства, что их чрезвычайно редкое, но всегда страстное сближение ранит их сердца, точно шипы манящей, благоухающей, алой розы. Достоевский восхищался Дазаем, его восхитительным умом, что ставит парня наравне с ним или даже выше. Мысль о собственной неполноценности в последнее время назойливым комаром стала чаще посещать его, наравне с другими не менее приятными размышлениями... Вдруг взгляд Федора преобразился в колкую ядовитую усмешку. —Всё. —А? —Мы договорились, что победитель будет сам решать до какой степени раздевать проигравшего. Мне достаточно этого, — он схватил за острый подбородок парня, смотря прямо в растерянные глаза. — или ты ожидал чего-то большего от своего соперника? Последнее слово он особенно выделил, что сильно резануло по сердцу Осаму. Два раза быть в проигрыше за один вечер не очень приятное чувство. И да, конечно он надеялся на что-то большее, еще как. Федор действительно любил его, это легко понять по едва заметному румянцу цвета прекрасной хризантемы, учащенному пульсу и по сбитому дыханию, по ранке от сильного прикуса на нижней губе — и еще много таких вещей можно выяснить. К сожалению, симпатия между представителями вражеских организаций никогда не приводит к лучшему — главная причина, по которой Достоевский боится близких отношений. Благо все тайны в этой маленькой квартире никогда не просочатся наружу. Всё ещё выла метель. Дазай сладко спал на некогда белом матрасе. Фёдор же сидел, уткнувшись в окно, и попивал десятую? он уже сбился со счёта, чашку чая. Свеча уже догорола свои последние минуты, а на улице было тише, чем на кладбище. Как жаль, что эти отношения не имеют права на развитие...