Интуиция

Первый раз, когда Хината видит его, по-настоящему, лично видит его, это его первый год катания на коньках в выпускном классе. Ойкава зашнуровывает коньки в зоне разминки, наушники вставлены в каждое ухо, глаза закрыты, а губы беззвучно шепчут слова. На NHK перед соревнованиями всем участникам предоставляется открытая ледовая тренировка, а это значит, что Хината впервые выйдет на лед с тем, о ком шепчется весь мир. Естественно, у него наибольшие шансы на победу. Ойкава выиграл и в прошлом году, обеспечив себе место в финале Гран-при. Даже если он получит второе место, одного вида серебра на его шее будет достаточно, чтобы Хината смотрел на него огромными глазами. Но дело не в его победах, не в мерцающем блеске металла на его шее, не в свете камер, вспыхивающих вокруг него. Это была неуверенность в его глазах, натянутость его улыбки, которую он не смог полностью скрыть. Через экран своего телевизора Хината видел, как он тянется, цепляется за победу, видел, что секунды оказалось недостаточно. Здесь все по-другому. Он не осмеливается подойти к нему, не осмеливается сказать ему, что прошлогоднее выступление под названием "Природа дневного света" чуть не вызвало у него слезы на глазах, не спрашивает, как ему удается исполнять четверку с такой же легкостью, как и дышать. Вместо этого он просто наблюдает с другого конца комнаты, разминает икры и старается не споткнуться о собственные ноги, когда Ойкава встает на позиции. К тому времени Хината уже отвел взгляд. Они снова встречаются на льду, все еще в куртках, прикрывающих их тела. Хината — ничто, если не сосредоточен на этом виде спорта, на этом искусстве, он отдает себя этому на то короткое время, что у него есть, прежде чем будет вынужден ждать. Природный атлетизм встречается с волнением, которое такое горячее, что может растопить лед, своего рода страсть, с которой еще не сравнялась сила внутри него. Прыжки Хинаты заставляют всю толпу затаить дыхание, зависть к его скорости витает в воздухе, но не раз из-за этого страдает его форма. Он сильно прыгает и падает еще сильнее, он не раз ловил себя в самый последний момент. У него проблемы с замедлением — он знает это. И все же, когда краем глаза он видит, как Ойкава с закрытыми глазами повторяет движения своей последовательности движений — назад, вперед, руки над головой, — его инерция притупляется ровно настолько, чтобы у него перехватило дыхание. Есть несколько других участников, которые катаются дольше него — апатичный друг Хинаты, Кенма, с волосами, которые он даже не потрудился покрасить для соревнований, двое других, чьи имена ему неизвестны, и сам Ойкава. На Ойкаве белая длинная кофта, которая прикрывает его руки, глубокий v-образный вырез, серебристый, спускающийся по бокам. На его рукавах вырезы, а брюки, облегающие бедра, сверкают под приглушенным светом арены. В последний момент перед тем, как выехать на середину льда, он ловит взгляд Хинаты, как будто знал, что Хината смотрит в его сторону. Они задерживают взгляд друг на друге, хотя бы на мгновение, удивление ясно читается на их лицах. О, думает Хината. У него карие глаза. И тогда Ойкава ухмыляется по-своему, поворачивается, взмахнув головой, и выезжает на центр ледяной площадки, как будто ничего не случилось, потому что для него, Хината знает, ничего не случилось. Он занимает свое место в центре внимания и наслаждается аплодисментами, прежде чем они стихают, его глаза закрываются точно так же, как в зале ожидания, закрываясь в движении, так напоминающем сон. Они не открываются, пока нежная трель Убить пересмешника не разнесется по катку, и даже тогда этого не более чем достаточно, чтобы показать кусочек радужки на его коже. Ойкава бьет рекорд короткой программы в этом катании, в том, где он отталкивает от льда изо всех сил, в том, где он касается льда рукой в перчатке, в том, где любое движение, кажется, бьет в грудь, как прилив. Когда он сходит со льда с выражением ликования на лице, Хината не думает о своем коньке, не думает о неудачных приземлениях или поспешных движениях. Все, что занимает его ум, — это вопрос о том, как два столь разных человека могут существовать одновременно в одном теле.

***

Ойкава снова не дотягивает до Гран-при. Хината не смог поехать, снова потратил время на подготовку к национальным соревнованиям — он должен был вернуться на каток, должен был подготовить энергию в своих костях, чтобы лучше выполнять движения, которые он хочет исполнить, — но он наблюдал. Он видел, как Ойкава выкладывается по полной, видел, как он сдался в конце своей произвольной программы, зная, что одно падение в начале будет стоить ему титула, видел, как он взял серебро с другой улыбкой, которую Хината мог назвать исключительно фальшивой. Поздно ночью, когда Хината вытягивает руки над перилами балкона гостиной, он задается вопросом, почему его так восхищает каждое действие Ойкавы. Они никогда не обменивались ничем большим, чем одним взглядом в Осаке, за несколько минут до того, как Ойкава завладел сердцами каждого зрителя. Он должен быть соперником — он знает, что каждый другой фигурист, которого обучает его тренер, считает его таковым, — но он не может удержаться, чтобы не перевязывать свои коньки по ночам, не может удержаться, чтобы бесцельно не прокручивать видео тренировок, чтобы увидеть, каков он, когда не выступает. Ойкава дирижирует музыкой во время катания, предвосхищает падение и подъем каждого движения, достигает темпа так, как Хината никогда не смог бы сделать, не казавшись отчаявшимся. Интересно, понимает ли Ойкава, что он выдыхает перед сальховами и вдыхает перед акселями, задерживает дыхание, когда его коньки касаются льда? Достаточно ли напряжен Ойкава, чтобы чувствовать нервы в своих лодыжках, как если бы это были его собственные руки? Понимает ли он, как выгнуть спину ровно настолько, чтобы взлететь, когда он достигает вершины прыжка? — Ты просто наблюдательный, — говорит ему Кенма на тренировке. — Я не знаю, стоит ли тебе тратить время, пытаясь понять, почему это работает на него. В том-то и дело, что Хината этого не хочет. Ему не нужен секрет Ойкавы для получения серебра, он не завидует его умению кататься по гладкой дорожке катка. (Может быть, так оно и есть, совсем чуть-чуть. Но это не то, что питает это странное любопытство, эту одержимость. Если бы у Хинаты было название тому, что привлекает его в Ойкаве, он бы не приставал к Кенме по этому поводу, пока они пьют воду и смотрят, как фигуристы в парах совершают прыжки. Он не стал бы задавать так много вопросов.)

***

Короткая программа Хинаты посвящена джазовой песне под названием Страна птиц, и каждый раз, когда трубы оглашают арену достаточно громко, чтобы разбить стекло, на его лице появляется ухмылка. Огни национальных соревнований ослепляют, но Хината к ним уже привык. Эта программа просто шикарна: он кивает судьям с уверенностью циркового тигра прыгающего через пылающий обруч. Последовательность шагов — одна из самых сложных в его карьере, но он держится до конца, уделяя все внимание своей позе и работе ног, как и при выполнении тулупа. Даже когда в конце он выполняет комбинацию четверка-тройка-тройка, он следит за своей позой, заставляет себя не трястись от волнения, заставляет себя не позволить энергии увести его в другое пространство. На мгновение все стихает — музыка замирает, и последний звук, который слышит Хината, — это щелчок-скрежет своих коньков о лед. И как только он слышит это, момент заканчивается, музыка достигает новых высот как по громкости, так и по высоте, Хината скользит по льду, прежде чем совершить свой последний поворот. К концу выступления он мокрый от пота, тяжело дышит и смеется громче, чем рев фанатов, застыв на месте в явном благоговении перед шумом, который его окружает. Ему не нужно видеть свои результаты, чтобы понять, что он победил, не нужно спотыкаться о розы и мягкие игрушки, брошенные на лед, чтобы знать, что его коньки показали лучшее выступления. Плача и целуя его в щеку, тренер Укай ослабляет галстук и с улыбкой качает головой, глядя на очки. — Ты молодец, малыш, — говорит он ему, похлопывая его по спине. — Первое место в турнирной таблице, хотя остался еще один парень. Давай посмотрим, пройдешь ли ты. Хината светится, его глаза огромны, когда он резко поворачивается лицом к своему тренеру. — Могу я посмотреть? Это озадачивает Укая, но он пожимает плечами и снова смотрит на экран. — Твой выбор, только не напрягайся. Ты нужен нам в хорошем состоянии, ладно? Хината хочет сказать "ничто не помешает мне исполнить произвольную программу", хочет сказать "я смотрю только потому, что катается Ойкава, и когда Ойкава катается, у меня внутри все замирает и леденеет". Конечно, он этого не говорит. Он просто кивает и вскакивает со стула, как только ему разрешают уйти. Его программа так же прекрасна, как и на NHK, элегантность падающих листьев улавливается в каждом его движении. Хината перестает анализировать результаты чужих прыжков, перестает подсчитывать очки, как только видит, как руки двигаются, чтобы обхватить туловище, движение — фантомное объятие, которое растворяется во время одного из самых грациозных сальто, которые он когда-либо видел. Когда Ойкава катается на коньках, он делает это с упорством. В каждое действие он вкладывает все силы, ничто не кажется пустым или неуместным. У Хинаты перехватывает дыхание, когда программа заканчивается, и именно поэтому что-то жутко похожее на ужас сжимается в животе, когда он замечает, как дрожат руки Ойкавы, когда тот поднимается со льда. В конце дня Хината сохраняет лидерство в короткой программе, набрав в общей сложности 1,7 очка. Когда он обнаруживает, что сохранил лидерство, реакция запаздывает — на его лице появляется улыбка и пожатие плечами, прежде чем им овладевает явный шок. К тому времени, как он, спотыкаясь, проходит за кулисы, он в волнении отскакивает от стен, не в силах сдержать ни единой эмоции. Впервые в своей карьере фигуриста он сделал шаг к победе. Конечно, он небольшой — в конце концов, это всего лишь небольшой шаг, — но это шаг в любом случае. Тренер Укай уже на полпути объяснил ему, что есть несколько представителей средств массовой информации, которые хотят поговорить с ним — средства массовой информации, — ошеломленно повторяет Хината, когда Ойкава возвращается в комнату. Сейчас его глаза закрыты, наушники вставлены в оба уха, когда он надевает куртку поверх своего костюма для выступления. Вероятно, в его крови все еще бурлит адреналин, все еще стынет лед, который нужно смахнуть с черного бархата его штанов. Охранники мягко стучат по ковру, расстеленному на ламинированном полу, и Хината замечает, что его взгляд скользит по лицу Ойкавы, когда он направляется к дверям раздевалки. Его голова говорит: скажи ему, что он катался как голубь, скажи ему, что все затаили дыхание, когда его ноги коснулись льда, скажи ему, что вся твоя голова опустела, когда его глаза закрылись в конце. Слова теряются на пути к его рту, и Ойкава просто уходит и снова исчезает.

***

Средства массовой информации утомительны, несмотря на неиссякаемый энтузиазм Хинаты. Блоги и издания задают одни и те же вопросы в цикле: как вы относитесь к тому, чтобы заняли первое место в соревновании? Это страшно сейчас, когда вы учитесь в выпускном классе? Как вы думаете, сможете ли вы победить Ойкаву и выиграть золото, даже если сегодня вы не превзошли его лучший сезон и мировой рекорд? Хината улыбается, несмотря на все это, и изо всех сил старается давать продуманные ответы, которые не состоят из того, что он размахивает руками и говорит "знаете" снова и снова. Кажется, это не подходящее слово, и оно оставляет блогерам все больше возможностей для перефразирования. После нескольких часов бесед с разными медиа он, наконец, свободен от их цепкой хватки и может переодеться в свой костюм. Как бы сильно он ни любил розово-красный цвет, у него начинает чесаться спина, и ему холодно без своих утепленных леггинсов. Переодевшись и перекинув сумку через плечо, он выходит на главную площадку арены. Большая часть зрителей разошлась — персонал арены начал убирать ледовую площадку, на которой он катался ранее, но вокруг него больше ничего не происходит. Тренер Укай сказал, что он встречается со спонсорами, поскольку уверен, что Хината сможет вернуться в отель через дорогу целым и невредимым, и Хината сомневается, что Кенма когда-нибудь задержится после окончания соревнования. С удовлетворенным вздохом и уставшими икрами Хината начинает пробираться наружу только для того, чтобы его взгляд уловил что-то, происходящее на второй ледяной площадке. Это не столько что-то, сколько кто-то. Хината подходит ближе к окнам, выходящим на небольшой тренировочный каток, протирает немного запотевшее стекло и видит никого иного, как самого Ойкаву, который с закрытыми глазами катается кругами по льду. Он не ожидал, что это будет он, чувство вины поднималось в его животе из-за испуга быть пойманным. И все же любопытство к тому, что привело его сюда после такого дня, назревшие вопросы, желание рассказать ему, что Хината думает, и хоть раз поздороваться слишком велико, чтобы позволить ему повернуть назад. Хината был захвачен его серьезностью в тот момент, когда он повернулся, чтобы посмотреть через стекло. Хината осторожно, чтобы не производить слишком много шума, входит, медленно толкая дверь, чтобы не нарушить концентрацию Ойкавы. Он удивлен, что из динамиков не звучит музыка — единственный звук, нарушающий постоянно нарастающий стук сердца Хинаты — это жужжание системы охлаждения и вентиляторов. Каждый шаг Хинаты эхом отражается от стальных стен и сводчатого потолка, его ботинки выбивают дробь дождя в эпицентре шторма. Даже без звука Ойкава окружает себя такой аурой, о которой Хината может только мечтать. Ленивые круги — фигуры, понимает он, — очаровательны своей простотой, противоположностью программе, которую он показывал ранее. Положив руки на бортик Хината просто впитывает это, расплываясь в улыбке еще до того, как успевает назвать это чувство. Ойкава не столько начинает, сколько замедляется, останавливается и поворачивается, всего в нескольких футах от Хинаты. Их глаза встречаются, и теперь нет никаких сомнений, что он знает, что Хината наблюдает за ним. Улыбка Хинаты быстро исчезает, когда он понимает, насколько ужасной была эта идея, Ойкава подъезжает ближе, вытащив один наушник из уха. — О, ты Хината, — говорит Ойкава, серьезное выражение лица сменяется на легкое удивление. — Без коньков ты еще ниже ростом. — Я... э-э... что? — Хината заикается, разрываясь между облегчением от того, что Ойкава узнал его, и легким возмущением от того, что первое, что прокомментировал Ойкава, — это его рост. Ойкава машет рукой, перегибаясь через борт, чтобы взять бутылку с водой. — Ничего особенного, просто вблизи люди всегда другие, — объясняет он, делая глоток. — Твое выступление сегодня было... ярким... — он на мгновение замолкает, переводя взгляд на Хинату и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты должен гордиться. — Ага! — восклицает Хината, потому что его сердце колотится, а Ойкава разговаривает с ним, и, о боже, Хината и не знал, что кто-то может выглядеть так чудесно с прилипшим к волосам потом и в обтягивающей черной водолазке. — Эм... ну... большое спасибо! Твоя программа действительно, действительно хороша — ты катаешься в целом действительно хорошо! Я, э-э, как раз собирался это сказать. Ойкава приподнимает бровь, его полуулыбка превращается почти в гримасу. — Я совершил слишком много глупых ошибок. Это стоило мне того, что я испортил четвёртый тайм ближе к концу, — говорит он. — Все говорят, что это золотая программа — я должен, по крайней мере, сохранить ее такой. Если это и угроза, то Хината этого не замечает. Вместо этого он сильнее вжимается в бортик, в то время как Ойкава откидывается назад, тела в противоположных направлениях, а лица каким-то образом достаточно близко, чтобы заставить щеки Хинаты покраснеть. — У тебя почти безупречная техника и безумная гибкость, а сила твоих вращениях!.. Я имею в виду, например, олимпийские спортсмены падают и все равно получают золото. Ты можешь себе это позволить, — говорит ему Хината. — С другой стороны, техника — не моя сильная сторона... Ойкава наблюдает, как он куксится, несколько смущенный признанием одного из своих самых очевидных недостатков. Иногда Хинате карьера фигуриста кажется домом, построенным на вершине пирамиды, как будто однажды фундамент рухнет, и ему не на что будет опереться. Это факт, что он всегда получал больше очков за прыжки. Единственное, что поддерживает его технические показатели на высоком уровне, — это его прыжки, и без правильных приземлений- — Тебе действительно следует во втором тайме использовать все свои прыжки. Ты почти не устал после сегодняшнего катания — я видел тебя — и это фейс-темп, — начинает объяснять Ойкава. — Таким образом, ты получишь больше очков, чтобы компенсировать свои шаткие приземления и вращения. — Эй! У меня все в порядке с вращениями! — восклицает Хината, ошеломленный внезапной прямотой Ойкавы. Ойкава пожимает плечами, снова улыбаясь. — Нет, не в этот раз. Ты победил меня, потому что ты катался лучше, твои движения оказались лучше, чем у меня. Ты можешь стать еще большей угрозой, чем являешься сейчас, — отводя взгляд, Ойкава вздыхает. — У тебя есть природные способности. Не игнорируй их. Между ними воцаряется тишина, Ойкава протягивает свою бутылку с водой, его руки намного увереннее, чем раньше, в то время как Хината пытается не позволить звезде в своей груди вспыхнуть сверхновой из-за мысли о том, что Ойкава помогает ему. Эти мысли звучат громко в тишине, громче, чем гул музыки, доносящийся из наушников Ойкавы. Хината не уверен, что вообще побудило Ойкаву так с ним разговаривать, почему в воздухе не витает неловкость вместо предвкушения. — Тебе следует вернуться в отель и отдохнуть перед завтрашним днем, — наконец говорит ему Ойкава, нарушая тишину. — Ты катаешься на коньках дольше, чем я, — возражает Хината. На это Ойкава просто приподнимает бровь, опираясь на бортик. — Я меньше думаю, когда нахожусь на льду, — говорит он. — Но если это доставит тебе удовольствие, я могу провести тебя. Сердце Хинаты замирает. В тот вечер он снова и снова повторяет похвалу Ойкавы, вспоминает, как изящно тот катался на катке. Ойкава — голова, откинутая назад, слова дразнящие, шутливые и искренние. Ойкава — печаль, пронизанная решимостью и тайной, которая следует за ним, как холод следует за ветром. Ойкава — его оскорбления и комплименты, его растрепанные волосы и обтягивающая черная водолазка. Хината стонет, а затем тяжело вздыхает. С незнакомыми простынями, скомкаными у него под головой, и ощущением в животе, которое он может назвать только незнакомым, Хината чувствует себя как дома.

***

Все осталось неизменным и в то же время стало совершенно другим на следующее утро, потому что Ойкава разговаривает с ним перед разминкой, как будто они знают друг друга всю свою жизнь, а затем переходит в свою зону, прежде чем что-то еще может случиться. Он прислоняется к стене и рассказывает о людях, слоняющихся вокруг, и о завтраке, и у Хинаты кружится голова, потому что он может так просто разговаривать с людьми. Ойкава умудряется выглядеть прекрасно как без макияжа на утренней тренировке, так и после того, как он полностью накрасит лицо и наденет костюм, который переливается от синего к зеленому и белому. Это сияние, соответствующее загадочной ауре его длинной программы, мерцающее даже без блесток, яркое, но не кричащее. Хината сегодня выступает последним, а это значит, что на этот раз он увидит Ойкаву, прежде чем выйти на лед. Эта холодная решимость, зимняя буря и закрытые от мороза глаза — напряжение ясно ощущается в воздухе, но не в его костях. Ойкава раскидывает руки, как птица перед полетом, и почти в тишине оказывается в центре арены. Хината болеет за него, хотя они соперники. Хината не может чувствовать себя менее уверенно, не тогда, когда эта, возможно, дружба расцветает, и ему уже кажется, что Ойкава знает его как свои пять пальцев. Если его короткая программа — это устойчивый прилив, то его длинная — это ветер, свистящий в деревьях, волшебство во всех смыслах, заставляющее конечности двигаться, словно вода. Ойкаву нельзя не похвалить за его технику, но первые тридцать секунд его программы он проводит, дирижируя толпой с искренней грацией, первый прыжок выполняется чисто, идеально, когда музыка начинает меняться. Ко второму тайму он оттачивал каждый прыжок и заставлял Хинату широко раскрывать глаза от удивления, как ребенка, наблюдающего, как перед его глазами исполняется мечта. Когда Ойкава делает паузу на полсекунды, протягивая обе руки, ему кажется, что он один, как будто нет ни судей, ни света, ни камер, чтобы наблюдать за ним. Хината представляет, как он оттаивает замерзшие озера, представляет, как он катается на коньках по воде, мечтает и мечтает, мечтает, мечтает. К тому времени, как выступление заканчивается, толпа шумит, кричит. Хината выходит следующим, но в этот момент ему все равно. Радость заражает саму его сущность и имеет вкус ванили и серебра, но он никогда не мог быть счастливее.

***

— Пойдем со мной куда-нибудь, — говорит Ойкава, когда камеры уехали, а медали с выгравированными на них именами спрятаны в гостиничных номерах. — Я хочу отпраздновать твои первые национальные. — Мои- что? — Хината заикается, дергая молнию своего пуловера, пока Ойкава стирает косметику со своего лица перед зеркалом в ванной Хинаты. — Т-ты едва знаешь меня, но...? — Ты интересный, Хината, и я хочу узнать о тебе больше, — говорит ему Ойкава, и подобная честность — это то, что Хината не может принять без того, чтобы не покраснеть и не зарыться лицом в подушку, а Ойкава ухмыляется с другого конца комнаты. Какое-то напряжение покидает его плечи, сменяясь искрой в горле, когда Ойкава продолжает. — Знаешь, ты вдохновил меня на победу. Иногда конкуренция — это хорошо, если она достаточно дружелюбна. И каким-то образом Хинате удается устоять на ногах, не упав, и принять предложение Ойкавы поужинать в центре города, в маленьком баре-ресторане, где сидят люди в модных нарядах, а блюда стоят так дорого, что Хинату тошнит. Когда Ойкава платит, он протестует. Когда их ноги соприкасаются под столом, он старается не подавиться. Ойкава не гений, он учится. Он узнает, что Ойкава пьет послеобеденный чай с двумя кусочками сахара и молоком, говорит "спасибо" официанту на октаву выше, чем обычно, узнает, что он барабанит пальцами и мычит себе под нос, когда разговор не клеится. В свою очередь, Хината рассказывает ему, как он сам научился кататься на коньках и дважды рисковал получить сотрясение мозга, занимаясь прыжками в одиночку, прежде чем найти себе тренера, рассказывает ему, что его младшая сестра играет в футбол и тычет в его синяки после тренировки. Толкай и тяни, отдавай и бери. Ойкава — хорошая компания, когда он не смотрит в пространство, и голова Хинаты затуманивается от осознания того, что между ними может что-то быть. Когда они выскальзывают из ресторана на улицу, Ойкава берет его за руку — оправдание типа "у меня нет варежек и ты теплый", сжимая его руку, несмотря на то, что Хината уверен, что они оба дрожат. Тем не менее, это приятно. Ладони Ойкавы мягкие и пахнут абрикосовым кремом для рук, а его пальцы прекрасно помещаются между пальцами Хинаты, когда они переплетают их. Они размыкают руки в шесть восемь, медленно, Хината устраивается на чужом плече, глаза закрыты от выброса адреналина. Чувства — те, что он испытывает к Ойкаве, внутреннее вращение, чувства, ослабляющие гравитацию, — не исчезают. Это заставляет каждую частичку Хинаты гореть огнем достаточно сильно, чтобы — он был уверен, — Ойкава заметил это. Даже мягкое кружение снежинок с неба и прохладный зимний ветер не могли удержать пламя, пылающее на его щеках, подпитывая учащенное сердцебиение. — Ты кажешься напряженным, — заявляет Ойкава. Они останавливаются у теплой неоновой вывески кафе-мороженого, давно закрытого на ночь. — Ты устал? Хината не знает, как сказать: "Я только вчера впервые поговорил с тобой, и ты все, о чем я думаю". Вместо этого он кивает и утыкается лбом в грудь Ойкавы, не думая ни о каких последствиях. Объятия Ойкавы — это океан, омывающий его, свежие воскресные простыни. Его сердцебиение тоже громкое. Оно эхом отдается в ушах Хинаты и заставляет его меньше нервничать из-за того, что его сердце весь вечер пыталось выпрыгнуть из горла. Может быть, именно это объятие удерживает его от того, чтобы вырваться, когда Ойкава целует его в макушку, прижимаясь губами к линии роста волос дольше, чем на мгновение, глубокий вдох, вздох. Напряжение покидает Хинату до кончиков пальцев ног, когда он медленно поднимает взгляд, — Ойкава все еще такой высокий даже без коньков, — в широко раскрытых глазах читаются смешанные эмоции. Ойкава прикусывает губу в нерешительности, но его глаза кричат о тоске, и Хината приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать его, прежде чем он даже понимает, что делает. И Ойкава отвечает на поцелуй, и это мягко, и медленно, и это невероятно, потому что Ойкава улыбается ему в губы и слегка покусывает его нижнюю губу, словно перышко на коже. Хинате хочется потянуть его за волосы и сравнять их рост, но еще больше он хочет тепла их рук, соединенных вместе. Все напряжение Хинаты тает, и он плавится в руках Ойкавы, продолжая стоять на цыпочках, чтобы дотянуться до рта Ойкавы. Одна рука покидает руку Ойкавы, чтобы обхватить его сзади за шею и притянуть ближе, в шторм, в свой радиус, на свою орбиту, Ойкава методичен в своих поцелуях, несмотря на почти лихорадочные движения Хинаты. Теперь он контролирует поцелуй — чужие язык касается его языка, выдох срывается с губ каждый раз, когда они отстраняются друг от друга, чтобы сделать более глубокий вдох. Руки Ойкавы теперь дрожат по другим причинам, но Хината сжимает их, как может. Хината перестает торопиться, когда рука Ойкавы касается его талии, потому что впереди у них нет ничего, кроме времени, потому что для перегруженного разума девяносто процентов времени медленное движение кажется катарсисом. Краем сознания он все еще не может поверить в реальность происходящего, но сейчас он чувствует и оставляет беспокойства на потом, думает только об Ойкавы. — Все хорошо? — спрашивает Ойкава, когда отрывается от его губ, свободной рукой касаясь щеки Хинаты. Он крадет его дыхание вместе, оставляя Хинату ошеломленным и заставляя наклоняться вперед. — Да, — говорит Хината, пряча голову в пальто Ойкавы. Рука скользит по его спине, и, хотя никто этого не видит, он улыбается. Ойкава сжимает его руку. Хината сжимает сильнее.