Зайчик

Акума стоял на крыльце, вдыхая полной грудью холодный воздух, который забирался в лёгкие, заметно щипая их изнутри. В сердце мелко покалывало, когда взгляд утопал в чернеющей полоске леса, где многочисленные тени водили свои дьявольские хороводы, опоясывая одинокие деревья. Сквозь них не проступал ни один лучик угасающего света, а фонаря над крышей не хватало, чтобы осветить даже эту узенькую тропинку, словно змея, ускользающую от дома, и теряющуюся в этом заснеженном заборе, покрытом большими шапками. Где-то вдали выли собаки, глухо и резко, как лают на проходящих мимо незнакомцев. Так лаял и он, пёс, чьего имени Акума уже и не помнил, оставив его в далёком детстве, на длинной цепи, тянущейся от дальнего сарая, набитого колотыми досками до самого потолка, где стояла покосившаяся, но утеплённая старыми ватными одеялами будка, до калитки, которая тогда ещё закрывалась на завертыш. Сейчас он валялся, одиноко откинутый в дальний угол бани, выбитый за столько лет с хлипкого гвоздя. Собаки здесь были больше, чем волки, хоть вторых мальчик никогда и не видел, только их аккуратные следы, тянущиеся вереницей вдоль всего леса. А дедушка говорил - живность тут не водится, слишком редкие деревья для неё, - но парень был готов поклясться, что видел их мохнатые шкуры, что выкатывались из кромки леса, выплясывая на опушке свои странные танцы, совсем не утопая в снегу - что волки, что хвостатые лисицы, что огромные неуклюжие медведи. Это они - он уверен - рисовали на окнах морозные узоры, как паук за печью плёл свою тонкую паутину, процарапывая их на тонком стекле. Акума поёжился, прислушиваясь к звукам. В груди что-то неприятно защемило, словно пальцы дверью. На секунду показалось, что все его воспоминания, всё его детство попросту утекло, уползло и убежало, стоило калитке распахнуться настежь. Их больше ничего тут не держало: не было больше того огромного дерева, к веткам которого привязывали верёвочную качель, не было двух сросшихся пней, служивших воротами на заросшей грядке футбольного поля, не было сваленных в кучу шпал, и наваленного на них снега, который заливали водой каждое утро и маленький Акума катился вниз на клеёнке, падая головой в свежие сугробы. Он падал на спину, смеялся, ловил ртом снежинки, тающие на языке лучше любого мороженного, по вкусу будучи слаще самой сахарной ваты в мире, и небо плыло над ним, далёкое и безмятежное, зацепляясь облаками за острые верхушки пушистых елей тихо сопящего леса. Внезапно раздался отрывистый стук. Акума дёрнулся, неловко теряя равновесие, делая невольный шаг на ступеньку ниже, хватаясь за шаткую ручку двери. Все воспоминания тут же испарились, теряясь в непроглядных тенях деревьев, заглушавших звонкий детский смех. Парень завертел головой, вглядываясь сначала в вечерние снега, потом в тускло освещённый коридор. Из небольшого окошка на него улыбаясь смотрела бабушка, легонько стукая пальцами по стеклу. Часы подбегали к одиннадцати вечера. Холодный январский ветер неприкаянно метался по улице, с гулом ударяясь о толстые стволы деревьев, жалобно воя на всю округу, подражая тем голодным собакам, что выглядывали из будок, ловя мордами осыпающийся снег. Он медленно скрёб своими острыми когтями по двойным стёклам, оставляя на них неглубокие царапины - раны, что увы никогда не заживут, навсегда оставаясь кровоточащими гусеницами на квадратных окнах. Точно голодный зверь, он бродил повсюду, сбрасывая старую исхудавшую шерсть, обрастая новой, белой и пушистой, такой манящей и обманчивой, холодной и колкой, верёвкой обвивая все исхудалые домики и уродливо гнущиеся ели. Акума наблюдал за всем этим в маленькое, в двойной деревянной раме, крашенной так давно, что даже бабушка уже не помнила тех времён, запотевшее по краям окно. По нему словно провели жирными пальцами, испачканными в масле от блинов, пышущий печным жаром на столе, от которых вверх поднимается зыбкая струя белесого пара. Ночь опускалась медленно, но так стремительно, что казалось, небо, почерневшее и глубокое, вот-вот задавит землю, упадёт и потечёт ручьями по заваленным тропинкам. -Не хочу в школу, - выдыхает он, оставляя на стекле новые разводы, вырисовывая плывущие рожицы, что насмешливо улыбались ему по ту сторону окна. Из-за темноты на улице казалось, что это не голодная зима сейчас стелится по пустым окраинам деревни, а сам Акума, сидящий на диване, опирающийся локтями на обшарпанный подоконник, оказался там, среди снегов и пугающего воя уснувших деревьев. Словно это его глаза смотрели на него самого, скрытые тонким стеклом, точно корочкой льда на скованной зимней речке. Словно парень шёл на дно, медленно утягиваемый вниз, пока сверху ему улыбалась потёкшая рожица. -А может, тебе понравится, - бабушка ещё раз сжала большую перьевую подушку, с которой тут же в воздух взметнулось облако пыли, прежде чем вдеть ее в наволочку, зелёную, усыпанную маленькими гномиками в оранжевых колпачках. В детстве Акуме нравилось разглядывать их, прежде чем он усыпал, укутанный одеялом из овечьей шерсти, сохранившим в себе запах сена и прелого хлева. Сейчас, все эти картинки казались ему скучными, и даже насмешливыми - где-то там, далеко за десяток станций, остался его любимый компьютер, которому тут просто-напросто не было места. - Там все ребята хорошие, ты же должен помнить их, когда маленькие были все вместе играли, - подушка падает на диван, тут же застывая, словно камень, от чего Акума незаметно вздрагивает, отворачивая голову обратно к окну - если он поспит на этом хотя бы ночь, его шея точно отвалится. Слова бабушки пролетают мимо, точно так же, как шуршащая в шкафу моль - тех ребят уже давно нет здесь, все они сейчас находятся далеко от заснеженной глубинки, играя в приставку и смотря телевизор, или навсегда остались на плёнке угасающей памяти, где воздух был чище намного, трава зеленее, а дни тянулись так долго, что в них вписывалась, кажется, вся жизнь. -Все, давай, засыпай, - Акума отлипает от окна, падая на спину, чувствуя, насколько твёрдым бывает матрац, если он набит плотной ватой. Морщится слегка, притираясь к новому месту, пока морщинистые руки укрывают его тяжёлым одеялом, что припечатывает тело, как снег покрывает озябшую землю. Лампа на тумбочке гаснет, родной силуэт скрывается в густой темноте второго этажа, ускальзывая вниз, оставляя в комнате только мерно тикающие часы, ребёнка и его всепоглощающие мысли, что бродили от одной стены к другой, отбивая тихие шаги в такт стрелкам. Закрывать глаза сразу было страшно - а вдруг то самое нечто, что спит на этом чердаке, объявится, сольётся с выпирающими брёвнами и схватит выскользнувшую лодыжку, утягивая парня в мир пыли и грязи, под кровать, где плетёт свою паутину мохнатый паук. В деревянном доме не бывает тихо. Особенно ночью, когда, казалось бы, всё замирает и усыпает, здесь становится слишком шумно, и сильные лапы ветра сжимают толстые стены здания, заставляя его жалобно скрипеть, рассказывая свою историю точно таким же, разваленным и почерневшим домикам. Акума долго вслушивался в их немой диалог, пытаясь понять, о чем же ревёт их родное гнездо, но то только сильнее выло, стоило снежному кому ударить его по обветренному боку, затихая лишь на жалкие секунды. Он смотрел в потолок, где торчали две выпирающие наружу балки, представляя, как они прогибаются под натиском сугроба и крыша падает прямо на него. Потолок смотрел на него в ответ. Это казалось невыносимо. Акума закутался в одеяло, удерживая его руками изнутри, сильно сжимая глаза - ну теперь-то сон точно придёт к нему, верно? Но уже через минуту он сидел у окна, сгорбившись в маленький пенёк с торчащими в разные стороны тёмные веточки мха, злобно поглядывая на припечатанную подушку, что так и застыла бетонной пластиной, сохраняя в себе черты его головы. А за стеклом, словно в сломанном телевизоре, стояла звенящая рябь, в которой беспомощно тонула шуршащая чащоба. Акума впился в неё взглядом, надеясь, что сыпучие снега рассосутся сами по себе, являя взору далеко не продрогший лес или покосившийся забор, полностью утонувший в сугробах, а родные окна многоэтажек, с блёклым светом и пёстрыми шторами, с двором, где из земли вырастают турники и ворота, где под старой горкой стоит солидный дом из помойных картонок. Но, ни снег, ни ветер не могли перенести мальчика обратно в город, оставляя здесь - на чердаке в заснеженной деревне, оторванным от реальности, с заведённым будильником и нежеланием идти в местную школу. Акума вытащил одну руку из-под одеяла, запуская ее в заполщенные волосы, застревая в них пальцами, пытаясь смахнуть пряди с лица. Те все никак не хотели оставаться за ушами, выскальзывая и щекоча нос лохматым кончиком. Спустя пару попыток оставалось лишь вздохнуть, оставив эту идею - просить заколку у бабушки стыдно, а любимый тонкий ободок остался в комнате, куда он вернётся ещё очень не скоро. Акума приставляет палец к стеклу, холодному и слегка запотевшему от тёплого дыхания. Там, на улице, была лишь зыбкая рябь снега, ухабистые шапки на земле и чёрная, непроглядная полоса на горизонте, словно кто-то неумело провёл по этому месту маркером, размазывая кляксу по бумаге. Внезапно ему показалось, что из густого, склеенного меж собой леса вынырнула чья-то фигура, словно отколовшаяся от цельной картины тень, и побрела по темнеющему снегу. Акума поднёс руку с одеялом к окну, протирая его от осевшего пара. Хотелось рассмотреть получше, что это за зверя выплюнуло из деревьев - голодного волка, ищущего привязанных на цепь собак, или лисицу, норовившую залезть в курятник? Только в этой окраине ничего не было, и последний пёс уже давно умер, закопанный в промёрзлой земле у забора.Тень тем временем плыла, легко, словно на смазанных лыжах, совсем не проваливаясь в наваленные сугробы. Акума мотает головой - это всего лишь игра его воображения, сплетение света и тени, ползучей, как змея по болоту. Его дед говорил - животных тут нет! А значит, и красться кому-то среди этой метельной ночи некому, разве что духам леса, но в них парень перестал верить ещё несколько лет назад - не маленький уже во всякую чепуху верить, тринадцать как-никак. Акума зевнул, отрываясь от окна на мгновение, потирая свои усталые глаза, размазывая выступившие наружу слёзы по шершавым щекам - мороз хорошо пощипал их сегодня, превращая гладкую обычно кожу в обветренную и колючую. Стоило векам разлепиться, а зрению сфокусироваться вновь, выискивая среди помех нужный пиксель, как сгорбленную спину пронзило мелким током, заставляя прижаться к дивану, сильнее кутаясь в одеяло. Силуэт словно посмотрел Акуме прямо в глаза, приковывая к постели. Метель закружила безвольные снежинки, утягивая их в весёлый бальный танец, затягивая вид белым тюлем, и пугающая тень исчезла вместе с ним, растворяясь в холодной ночи. Сон украдкой подкрался со спины, окружая Акуму со всех сторон. Он словно оказался не здесь, не на чердаке бабушкиного дома, а там, в холодном и промёрзлом лесу. Под ногами хрустел снег, в дебрях звенел ледок, срываясь вниз с оголившихся веток, стоило большим воронам расправить свои крылья. Где-то в дали колокольчиком лился смех, высокие кроны начали перешептываться, овраги загудели, а заваленные норы неприятно сверкнули глазами - в их месте появился чужак. Акума поджал плечи, но продолжил идти вперёд, словно не мог остановиться, ноги сами несли его по тропинке, уводя все дальше от желтоватого отблеска окон родного дома. В проёме меж деревьев блеснул огненно-рыжий огонёк, тут же утопая в мягких сливочных сугробах. Парень дёрнулся, неловко теряя равновесие, хватаясь руками за длинные когти веток - это ещё кто? Из низкого вялого кустарника высунулся мокрый чёрный нос, опасливо принюхиваясь, сопя большими ноздрями. Лисья морда выглянула наружу, осыпанная снегом, с торчащими ушами и пушистой шёрсткой на щеках. Акума моргнул, не веря своим глазам, но хищница на это лишь повертела головой, полностью покидая своё укрытие. Яркая окраска распаляла небольшую полянку, почти красная шёрстка сияла в слепом свете солнца, еле прибиваемого в глубь чащи. Припав на живот, животное вперилось взглядом в незнакомца, топя его глубиной карих горячих глаз, пока хвост, точно факел, смахивал снежную пыль в разные стороны. Оскалившись, она нервно загребла чёрными лапами, не опуская морду, не давая сдвинуться с места. За спиной загоготали вороны. Страх сковал кости. Огромные острые зубы сверкнули в саже тьмы, разрывая её на части. Глаза распахиваются слишком резко, вырывая Акуму из ещё неостывшего сна, в котором он был героем, что носит странный плащ и водит крутую машину, навороченную и большую. Ну и ростом он был выше, но это сущие мелочи. Деталей кошмара, что был до этого парень уже и не помнил, он видел его слишком часто, чтобы обращать внимание на бударажущий кровь сюжет. Нужно меньше смотреть телевизор по вечерам. Будильник настойчиво пищит прямо в ухо, оставленный на тумбочке возле кровати. Парень не помнил, как он уснул, как оказался на этой подушке, придавленный одеялом, но кажется, он не двигался всю ночь, так и пролежав в одном положении до этого момента. Не помнил он и тени за окном, и леса, что словно приближался к дому, угрожающе гудя пиками елей, не помнил и тех глаз, что были очень далеко, но светили отчётливо, точно два фонарика. Встать с первой попытки не получилось - остывший дом был насквозь пропитан холодом, от которого сковывало руки и ноги, а по нагретому телу тут же бежали мурашки. Одеяло так и шептало - останься, я тебя согрею; но что-то в голове не давало парню повестись на эти лестные уговоры, все же сбрасывая с себя шерстяную защиту, тут же попадая в плен холодных рук. Они скользили по всей коже, неприлично лаская все, докуда могли дотянуться, от чего зубы начали стучать, а губы скорее всего посинели. Акуме это не нравилось, весь этот мороз ему очень не нравился, от того он хмурил брови, утапливая сонные зелёные глаза, ладонями растирая тело, натягивая на себя оставленные на стуле вещи - да, не клетчатые штаны и кофта в полоску, зато теплее, а это сейчас самое важное. Парень приоткрывает дверь чердака, вдыхая холодный воздух коридора, застывая на секунду - чернота впереди глядит на него в ответ, пока Акума думает как ему включить единственную висящую лампочку. Выключатель находится где-то там, на стене, облитой этим ядрёным гуталином, где может прятаться кто угодно, скрывая свои острые зубы в широкой пасти. Однако мурашки бьют все тело дрожью, не давая более времени на размышление - там, на кухне, горячий чай, а значит герою есть ради чего сражаться. Акума бежит по лестнице так быстро, что та начинает шататься, насмешливо скрипя ему в след. Часы на первом этаже стрелками нарезали время, точно так же, как парень нарезал хлеб для бутербродов, оставляя на столе больше крошек, чем самого кусочка. Чайник тем временем засвистел, обжигая руку паром, от чего Акума зашипел, отскакивая от плиты. У бабушки, конечно, получалось лучше, но тишина старого дома не спрашивала его мнения, поэтому парень смиренно запихнул еду в свой пустой желудок, что тут же потяжелел, существенно опускаясь вниз. Горячий чай струйками побежал по горлу, наконец согревая - можно было достать озябшие пальцы из длинных рукавов кофты, обхватывая ими нагретую чашку. Слабая улыбка даже дрогнула на лице - вот бы навсегда застыть в этом моменте, не волноваться о будущем, не жалеть о прошлом, а просто вечность сидеть на стуле, твёрдом деревянном, скрипящим, если качнуть ногами, прижимаясь к цветной клеёнке на столе, отхлёбывая кипяток, от которого пахнет талой водой, и вкус намного мягче, чем от струи в кране. И часы не спешили бы вперёд, навечно замирая в одном положении. Акума потупил взгляд, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не зевнуть - это все ловушка старика Морфея, который подкрался незаметно со спины, выглядывая в щель между печкой и шкафом, протягивая свои руки с разморённому телу ребёнка. Это он шептал ему на ухо сказки, убаюкивая холодной ночью, и сейчас он не прочь утащить его к себе, под скамейку или даже в подвал, где среди банок варенья и плавающих в рассоле огурцов, Акума уснёт, без единого шанса на пробуждение. Окно напротив стола было зашторено, рука так и тянулась дёрнуть мешающуюся ткань, чтобы взглянуть, одним глазком, что же происходит на улице, снежной и дремучей, пока никто не видит. Ходят ли там танцующие тени, плывут ли низкие тяжёлые облака, смеётся ли блин луны, далёкий и таинственный, освещающий всю эту бескрайнюю пустыню из белого покрывала? Акума заинтересованно подтянул газету к себе. Желтоватые листы неприятно терзали кожу пальцев, а те смазывали плохо напечатанные буквы в углу. Василиса - так звали эту маленькую девочку, чья фотография помещалась внизу под большими буквами «ПОМОГИТЕ!». на зернистом отпечатке плохого принтера она была словно призрак, застывший в полумраке, с чёрным линейным ртом и тёмными провалами вместо глаз. Сейчас она не была похожа на ребёнка, скорее на то нечто, что водится в чаще леса, воет ночами, подражая дворовым псам и зовёт к себе. Пустые глазницы словно вытекали, сливаясь с такими же волосами, немо крича со страницы бабушкиной газеты. В животе что-то неприятно кольнуло - то ли колбаса, что оказалась настолько свежей, то ли страх закопошился внутри, словно полчище мышей скребли нутро своими когтистыми лапками. От пропечатанных глаз на фотографии стало не по себе, они словно смотрели куда-то в даль, за спину Акумы, игнорируя его суженные зрачки. Что-то там привлекало их куда больше, притягивало к себе, чем эта неухоженная голова, пытающаяся разглядеть детали рисунка, смазывая буквы внизу газеты. По спине побежали мурашки - оно точно смотрит на него, подкрадывается незаметно, сливаясь шагами с секундной стрелкой на часах, ловко пересекая половицы, не попадая в лавовый зазор между них, не скользя на скомканном половике. Оно знало дом хорошо, лавируя около серванта так, что ни один бокал внутри не задребезжал, ни одна доска не скрипнула и даже чай в кружке не шелохнулся. Оно хорошо знало дом, оно само и было домом, и сейчас оно медленно приближалось к столу, опаляя парня своим смердящим дыханием прямо в затылок. От него пахло сыростью, сеном и старым клеем для обоев. Акума зажмурился, вцепившись в газету. К ноге прижалось что-то мягкое. Все, это конец. Внезапно стол покачнулся, глухо скрипя ножками. Прямо возле носа скользнул какой-то пух, нарочно щекоча самый кончик. Парень чихнул, откидываясь на спинку стула, распахивая глаза - около его чашки стояла кошка, аккуратно нюхая тарелку, где ранее лежали его уродливые бутерброды. Акума выдохнул, оглядываясь по сторонам - никакой тени здесь не было, только портрет деда рядом с диваном и жухлый цветок в горшке. Он ещё раз взглянул на газету, вчитываясь в заголовок, но прежней паники более не было, от нее остался лишь неприятный осадок, как нерастворившийся сахар на дне кружки. -А ну, кыш, - кошка с недовольным мяуканьем спрыгнула со стола. Часы отрезали время - пора выходить. Акума долго стоял в прихожей, разглядывая свои новые ботинки. Они не были новыми, наоборот, по рассказам бабушки ещё дед ходил в них, когда был примерно такого же возраста, что и переживший его внук, но как никогда хорошо подходили для суровой длинной зимы. Все привезённые из города кроссовки расклеились бы в первый же день, утонувшие в снегу и оставшиеся там до самой капели. А такое уже случалось - Акума внезапно вспомнил историю, когда его друг потерял в сугробе свою обувь, прыгнув в него с крыши старого магазина. Парень улыбнулся, тепло от воспоминаний грело не хуже выпитого чая, отгоняя лапы холода, клубами витавшего в доме. В то время деревня ещё не была такой вымершей, каждые каникулы по её улицам текли детские голоса, на окраинах стояли снежные крепости, а бабушки только и успевали сушить вымокшую одежду, от чего нередко ребята шли гулять в совершенно нелепом виде, когда все верёвки были завешаны до упора. Тиканье настенных часов вернуло Акуму в реальность. К сожалению, он одевается не на прогулку с друзьями, строить снежную бабу и играть в царя горы. Ему предстоит долгая, холодная и тёмная дорога в школу, в место, где учатся все деревенские дети и где очень не любят городских. По крайней мере так рассказывали в его прошлом классе. На втором этаже осталась не заправленная постель, утром на столе будет стоять горячий чай с маслянистыми пирогами, а Акума застёгивает пуговицы на куртке, стараясь оттянуть выход из дома ещё хотя бы на пару минут. Впереди его ждала неизвестность, настолько тёмная и пугающая, что тревожность ложка за ложкой съедала парня изнутри. Нет, он не был из тех ребят, которые в свои четырнадцать боятся призраков или оборотней, обитавших в лесах судя по книгам и фильмам. Он был из тех, кто боялся голодных волков, проснувшихся внезапно медведей и заплутавших меж деревьев преступников, бежавших от правосудия в глухие деревни по типу этой. Ему тут же вспомнилась газета, оставленная бабушкой на столе, и лицо пропавшей девочки, улыбающейся с пожелтевшей бумаги. Улыбающейся посмертно, обнимая огромного плюшевого зайца. Дверь неприятно скрипнула. В коридоре было ещё холоднее, чем в доме. Уже здесь в нос бил запах раннего утра: запах свежего снега, печного дыма и сгорающего кислорода. Акума вновь помялся, поглядывая назад на неровные узоры двери. Бабушка же не станет ругаться, если он никуда не пойдёт сегодня, верно? Она скорее напоит его малиновым чаем, напечет вкусных пирогов. Можно даже попроситься лечь на печку, спиной ощущая расстилающийся внутри неё жар. Вторая дверь тоже открылась со скрипом. Новые снежные шапки блестели играясь с лунным светом. Огромный сырный диск застыл на горизонте, словно дырка в пакете из под сока. Казалось, словно в неё вот-вот засунут трубочку и мир погрузится в вечную тьму, если его не затянет наверх конечно. Небо переливалось глубокими чёрными оттенками, совсем безоблачное, усыпанное звёздами-веснушками, яркими маленькими капельками. Лишь в дали, над неровным острым пятном леса, зависла и разбухала чернильная туча, словно у кого-то потекла новая ручка. Один единственный фонарь слабо освещал петляющую тропинку, утопленную в снегу. Лишь её слабые очертания были видны, несколько низкие, чем бортики по бокам. Акума мысленно вздохнул, поглядывая то на ботинки, то на предстоящую дорогу. Спасительный рассвет окутает деревню ещё не скоро, липкая тьма облепила деревья впереди. Парень поправил шапку, убирая под неё торчащие волосы. Он очень надеялся, что в новой школе к нему не будут придираться из-за внешнего вида, а одноклассники, которых он представлял как тех самых ровных пацанов с района, уже родившихся в адидасе и семечками в руках, просто проигнорируют его. Получать в лицо в первый же день не хотелось от слова совсем. Хотя, может тогда это станет основанием вернуться в город? Акума покачал головой. Нет, не будет. Скорее, его мать посмеётся над ним, упрекая в том, что он всегда бежит от проблем, вместо того, чтобы их решать. Акума бы посмеялся ей в ответ - это не он отправил ребёнка в глухую деревню, чтобы свалить его воспитание на престарелую бабушку, но всё это не имело никакого смысла - перед его матерью был шумный бетонный город, а перед ним заваленный снегом лес. Парень спрыгнул с крыльца, утопая в холодной пустыне. Он поморщился, когда ветер завывающе ткнулся ему в лицо, подталкивая в спину. Природа явно хотела выгнать его со двора, с его двора, не признавая в этом укутанном мальчике того весёлого ребёнка, играющегося забытой за домом лопатой. На подходе к лесу Акума в последний раз окинул взглядом дом, покосившийся на один бок и утонувший в нечищеном снегу, что второй крышей лежал на чёрном шифере. В окнах всё также не горел свет, а тьма окутывала стены, щупальцами втягивая его в себя. Парень посильнее затянул шарф, купленный с подаренных на день рождение денег, мелко вздрогнул от внезапного ветра, толкнувшего его, словно тот был безвольной тростинкой, и пошагал на виднеющуюся просеку, по бокам которой расступились мохнатые ели и голые чёрные берёзы, чьи тени скребли блестящий снег. Прежде чем войти в этот пугающий лес, парень на секунду замер, проваливаясь в сугроб. Снежная гладь была чиста и серебрилась в отблеске луны, точно огромное покрывало, на которое рассыпали мелкие бриллианты. Ни одного следа, даже птичьего, видно не было - только бесконечное море, застывшее в штиле, потопившее их небольшой корабль. Акума посильнее натянул шарф на нос, не желая даже знать, как пахнет эта гавань, сжал руками лямки рюкзака и сделал первый шаг навстречу неизвестности, где тьма облепила тонкие ветви, точно сырой снег, укутывая их в мохнатое одеяло. Высокие деревья обступили его со всех сторон, захлопывая спасительную дверь. Пути назад больше нет - теперь только вперёд. Акума всё больше утопал в бесконечных густых зарослях леса, и чем дальше шёл в глубь, тем сильнее утягивали его снега, доходя уже почти до колена. Здесь, среди ветвей и тишины, все ещё спала ночь - её холодное дыхание щипало непокрытые пальцы, а тени словно двигались в такт её вздымающейся груди. Штаны вымокли и неприятно липли к телу - нужно было под одеть хоть что-нибудь, чтобы так явственно не ощущать холодную ткань, почти мгновенно дубеющую на морозе. Но были и плюсы этой, казалось, непроглядной неудаче - ветер остался далеко позади, ветки деревьев сплетались в паутинку, нависая сверху, отрезая лес от всего остального мира. Здесь и правда всё было иначе: тишина лилась в уши, разбиваемая лишь шуршащим под ногами одеялом, изредка из пелены можно было услышать сонное, ворчливое карканье ворон, порхавшихся на самой верхушке ели, играющие звёзды больше не просматривались, как и их усталая мать - на небе растелилось бескрайнее полотно, трубочка была всунута в коробку. Акума глядел по сторонам, жалея, что не взял с собой наушников. Ему почему-то казалось, что стоит заткнуть уши, как тенистые деревья тут же начнут плести свои коварные заговоры против него, перекликиваясь птичьими голосами, пуская мальчика петлять по бесконечным тропинкам своей чащи. Тропинка становилась то шире, давая возможность ступить на не сразу двумя ногами, то сужалась, обрастая неприступными стенами по бокам. Изредка из под снега торчали ветки упавших деревьев, словно моля Акуму о помощи, но он знал - стоит повестись на их сладкие речи, как сам превратишься в морщинистый пень, навсегда оставаясь в этой лесной просеке. -Ай, - внезапно нога провалилась, настолько глубоко, что парень потерял равновесие, падая вперёд лицо, тормозя руками почти у самой земли. Снег утаскивал его уже по самые колени, переползая чуть выше. Отсюда, снизу, тьма казалась ещё более густой, тянущейся наверх словно тесто в печи. В остальном было по прежнему тихо, но Акума знал, что лес лишь притворяется спящим, готовый вот-вот напасть. Паника неприятно кольнула где-то в желудке. Он выпрямился, с усилием сохраняя равновесие. Откинул рюкзак в сторону и принялся аккуратно доставать ногу из природного цемента. Та крепко засела, придавленная тяжёлым, пушистым с виду, снегом. Что-то, или кто-то, держал ее с другой стороны, не желая отпускать мальчика из леса. Тьма начала подниматься из всех оврагов, вдали захрустели ветки непроходимого бурелома. Узкая тропинка впереди ускользала, точно быстрая речка, пока ботинок плотно держался в глубине сугроба. Сзади послышался шорох. Акума замер. Деревья позади скрипели, скрежетали, словно полые кости. Он прислушивался к каждому звуку, молясь мысленно не услышать только один. Тихий скрип снега постепенно приближался, протаптывая новую вереницу следов, совсем рядом с рваными шагами Акумы. Наверху поднялся ветер, сбивая с деревьев их шапки, заставляя качаться своими костлявыми телами. Бурелом вновь затрещал. Парень начал дёргать ногу сильнее, с каждым разом медленно задыхаясь - шарф на шее душил тонкое горло, а спёртый воздух не давал клеткам жить. Внезапно паника подступила к горлу, корнями разрастаясь в груди. Акума хотел проглотить её, но она костью встала поперёк горла и резала тонкие стенки. Ему казалось, что в этот миг он побледнел, настолько сильно, что слился бы со снегом, мерцающим у него под ногами. «И у Него», - пронеслось в мыслях и сердце заколотилось ещё сильнее. Нога внезапно выскользнула, оставляя после себя глубокую отчаянную дыру в тропинке, сбивая Акуму в бок, роняя в снег рядом с рюкзаком. В этот момент показалось, что он снова может дышать. Но ненадолго. Парень встал, не сумев сделать и шага. Видимо, именно так и закончится его жизнь - сейчас его попросту убьют, прямо тут, на заваленной тропинке по дороге в школу. А он даже сопротивляться не сможет - упадёт замертво, постепенно утопая в снегу, который обязательно пойдёт вечером, закрывая его сверху, словно крышка деревянного гроба. -А ты почему один в лесу ходишь? - сердце сжалось в миг до такого состояния, что его вполне можно было потерять в миске с горохом, который бабушка замачивала ещё с вечера, оставляя на кухонном столе. Тёмные пляшущие тени потянули к нему свои длинные лапы, стоило голосу поразить его спину. На секунду хотелось закрыть глаза, представить, что всё это - всего лишь сон и ярко бушующее воображение явно невыспавшегося сознания, которое таким образом выражало протест против заснеженной тропинки и лесного коридора, отдавая предпочтение холодной комнате с тёплым одеялом. -Ты разговаривать не умеешь? - голос сзади не унимался и Акуме пришлось распахнуть глаза, с прискорбием принимая то, что всё вокруг реальность: и спрятавшаяся в пушистых ветках ворона, и попавший в ботинок снег, и этот странный пугающий парень за спиной. Парень? Только сейчас Акума понял, что хриплый, словно режущий утреннюю тишину, голос принадлежал далеко не лесному чудищу или зверю из бабушкиных сказок - это был парень, который, возможно, тоже шёл в школу этой дорогой. За домом, где сейчас жил Акума, были ещё дома, но большая часть из них разрушена тяжёлыми снегами и буранами, время по кусочку оторвало от них трухлявые доски, полностью сливая с природой здешних краёв. Но, вполне вероятно, где-то в дали были ещё дома, в которых по утрам загорался свет и из трубы валил чёрный густой дым. Не исключено, что в них жили и дети, а школа в окрестностях была всего одна. Неожиданный собеседник двинулся с места, скрипя насыпанным снегом, приминая и ломая хрупкие снежинки. Медлить больше было нельзя - в первый же день прослыть молчаливым, боязливым и, что было куда более плохо, городским неженкой не хотелось. Акума сжал руки в карманах, выдыхая густой пар из носа, и развернулся, чуть не падая в сугроб снова. С виду парень выглядел как типичный хулиган, убежавший из школы сразу после ненавистной математики перед ещё более ненавистной физикой. Перепрыгнул через перилла, напугав поднимавшихся по лестнице девчонок, за что те пригрозили ему учебными книгами в руках, попрощался с охранником, уснувшим перед стареньким барахлящем телевизором, и выбежал на крыльцо, скрипя отсыревшими и покрывшимися корочкой льда досками. По пути он обязательно закурил бы сигарету - одну единственную, стащенную из отцовского портсигара, смятую в кармане с посыпавшимся табаком - а потом пошагал в сторону дома, оставляя за спиной усталый сонный класс и сорок минут наискучнейшего урока с графиками и законами термодинамики. Но все внезапно нахлынувшие фантазии разбивались об одну маленькую, но очень глубокую деталь - было только утро, раннее настолько, что даже слабое зимнее солнце ещё не выкатилось из-за горизонта, а школьный звонок ещё сам не проснулся, ровным счётом как и добрая половина деревни. Проснулась только злая, спешащая на работу, на автобус или ещё по каким делам, утопая в снегах, опавших на землю за длинную ночную метель. -Так ты разговариваешь или нет? - он подошёл почти вплотную, совершенно игнорируя затягивающие вглубь снега на тропинке. Когда Акума стоял почти по колено в сугробе, парню они едва ли доставали до конца высоких сапог, надетых сверху широких, как сказала бы бабушка - пеньковых, потому что с виду напоминали два раздутых пня, штанов, накрытых длинной курткой. Такая одежда была редкостью для холодных зим - в памяти мелькали лишь плотные тулупы и валенки с тёплыми носками, а бескрайний пуховой платок долго преследовал ребят в кошмарах, оставляя на подбородке и щеках мелкие царапинки раздражения. Хотя, вполне возможно, что всё это осталось далеко в прошлом, ровно как и запах горелых досок в печи, и сейчас в деревнях тоже одевались по-разному, достаточно своенравно и совсем не по-стариковски. -Разговариваю, - Акума сильнее вжал голову в повязанный на шее шарф, чувствуя, как горячее дыхание начинает собираться на ткани мелкими капельками, тут же застывая морозной коркой. - Я тут живу неподалёку, на последней улице дом моей бабушки. В школу опаздываю, вот и решил сократить, чтобы не идти длинной дорогой, - парень не знал, зачем рассказал обо всём этом незнакомцу, сверкающему глазами в густой темноте забытого леса. Мама же с детства учила его не общаться с незнакомцами и уж тем более не сообщать им свой адрес. Но то ли дело в ещё не до конца остывшем сне, то ли в утренней беспечности, Акума совсем не почувствовал тревоги, наоборот, она начала отступать, стоило одиноко пробивающемуся свету луны, не успевшей скрыться с горизонта, осветить вполне нормальное лицо, с заинтересованным взглядом и лёгкой улыбкой. - А что, проблемы какие? Незнакомец на это тихо посмеялся, встряхивая опавший на шапку снег. Только сейчас Акума заметил, что из под плотно прилегающей ко лбу резинки торчат игольчатые пряди, словно те широколапые ели за спиной - с одной стороны чёрные, прямо как на хвосте собаки, воспоминания о которой изредка пробивались сквозь завесу «детства», а с другой красные, такие, в какой красились его одноклассницы в прошлой школе, добравшись наконец до отдела со всевозможными тонирующими шампунями. И сразу на душе стало тепло, слово внутрь налили горячего чая - парень-то тоже городской, и живёт видимо совсем рядом. Акума слабо улыбнулся, хоть половина его лица и была утоплена в шарфе. Будет с кем пообщаться в эти длинные зимние дни, когда ночь сливается с днём, а небо с пушистой землёй. Незнакомец, словно прочитав его мысли, улыбнулся ещё шире: -Да нет, никаких проблем. Тёмный, густеющий тенями лес потихоньку таял, пропуская меж деревьев тонкие лучи рождающегося света. Костлявые пальцы сухих веток расступились, одинокая ворона, наблюдавшая за заваленной тропинкой, вспорхнула крыльями, отталкиваясь от них, осыпая белый пепел на головы стоящих внизу ребят. Акума дёрнулся, тут же стряхивая внезапный груз с намокшей шапки, пока парень напротив смеялся, каким-то задушенным кашлем, сгибаясь пополам, как те молодые осинки на окраине леса. -Пойдём, я тя выведу, - сказал он слегка отдышавшись, и, не дожидаясь ответа, двинулся вперёд по ускользающей тропинке, оставляя следы на белом ковре, на которые Акума вступал повторно, стараясь поспевать за мелькающей чёрной спиной и не упасть в зыбучие снега, шатаясь в разные стороны. Совсем скоро впереди показалась просёлочная дорога с пусть и редкими, но фонарями, и горящим светом в окнах. Деревня потихоньку просыпалась, из печей валил густой чёрный дым, сменяясь на туманный, белый. Акума обернулся назад - лес по прежнему притворялся спящим, мерно вдыхая и выдыхая своими замшеловыми лёгкими. Стало даже как-то стыдно, что парень боялся идти через него, особенно глядя на уверенную спину своего проводника. Тот словно знал все тропинки наизусть, перешагивая через буреломы и ветки, ни разу не утонув в глубоком сугробе, чего нельзя было сказать про Акуму, вырвавшегося из чащобы полностью мокрым, с белыми разводами на чёрной шапке. Но все же он был благодарен этому парню, что вывел его наружу - идти одному по заснеженной просеке в раннее утро не самая лучшая идея. Их тени плясали в свете фонарей, не решаясь заходить внутрь электрического круга, где парни были словно под юбкой заботливой матери, укрытые от любой опасности и невзгод, от колючей темноты, тянущейся прямиком из леса. Они шли вперёд, пытаясь настигнуть убегающий от них рассвет, который все терялся в густых зарослях леса - немудрено, даже сам Акума умудрился потерять бдительность в это тяжёлое утро понедельника. -А как тебя зовут? - парень внезапно врезался в чужую спину. Незнакомец словно застыл, введённый в ступор столь внезапным вопросом. В груди защебетал стыд. И зачем он только полез к нему с разговорами? Кто вообще будет знакомиться с тем, кого случайно встретил в лесу, да ещё и ранним утром? Но парень резко покачал головой в разные стороны, словно выбрасывая оттуда всё лишнее, и вновь приветливо улыбнулся. -Курсед, - сказал он, переступая через снежную кочку на пути. - Ку-р-сед. Это моё имя. Можешь звать меня так, если хочешь. Мне всё равно, - рваный свет вереницы фонарей освещал бледное лицо, закладывая на нем зыбкие тени. Тёмные глаза сверкали из под густых бровей, а сквозь улыбку то и дело проскальзывали зубы. Позади него беспробудно дремали бревенчатые дома, утопая в чернилах, что были неловко разлиты по всей округе, пока широкую дорогу им освещали большие фонарные круги. Деревня просыпалась неохотно. -А ты в посёлке живёшь? - решил попытать удачу Акума, спрашивая невзначай, чтобы не показаться навязчивым. Что-то в этом парне казалось ему загадочным, нереальным и даже иным, не рождённым в этом мире, но что именно он понять не мог, нервно царапая лямку рюкзака отросшими ногтями. - Тоже в школу идёшь? - Курсед на это тихо хихикнул, нагибаясь к самой земле. -Кто знает, кто знает, - он скатал небольшой комочек снега, сминая его руками, выпрямляя обратно свою широкую спину. - Здесь есть много мест, где можно жить. Может в посёлке, а может, - Курсед бросил снежок в застывшего Акуму, попадая тому прямо в голову, от чего парень дёрнулся, хлопая пару раз удивлёнными глазами, прежде чем сбросить рюкзак на землю, отвечая новому знакомому тем же - по округе полились отрывистые смешки, смешиваясь с серебристым занавесом снега, оседая на стёклах домов замысловатыми рисунками. Вся тропинка превратилась в истоптанное поле, на котором остались смазанные отпечатки ладоней и кратеры как от настоящих метеоритов. Сейчас, стоя лицом к земле, опираясь руками о промокшие колени, пытаясь отдышаться, высунув нос из под шарфа, Акума пытался вспомнить, когда в последний раз ему было так легко и просто с незнакомцами, которых он встретил случайно и смог проговорить больше одной минуты. Взгляд приковался к парню напротив, что тоже глубоко и рвано дышал, на чьих щеках заблестели красные пятна, окрашивая бледную кожу двумя пунцовыми кругами. Он улыбался, хватая воздух носом, что сопел и тихо свистел, убирая вылезшие пряди обратно под шапку. Наверно, все это звучит как безумие, особенно часть с лесом, сам момент их знакомства, но внутри клокотало чувство, что они не могли не встретиться, пусть даже на заснеженной тропинке в чёрной просеке. Словно, не говоря ничего они хорошо приклеивались друг к другу, выглядя со стороны как лучшие друзья детства, точно паззлы из новой коробки. -Я не местный, так, - Курсед замедлил шаг, когда они вышли наконец с улицы, усеянной домами, подходя к небольшой развилке в самом конце. Ветер подхватывал его тихие слова, унося их куда-то в даль, в дремучую и спящую чащобу. Одна из дорожек вела в школу, та, что шире и светлее, а вторая, по бокам которой раскинулись плаксивые берёзы, умыкала куда-то в даль, теряясь за пушистыми ухабами. Парень устремил свой взгляд в небо - бескрайнее и тёмное, точно крыша чердака, оно опускалось вниз вместе с маленькими снежинками, что летели откуда-то сверху, словно кто-то рассыпал пакет манной каши. - Считай что проходил мимо и решил помочь, - они падали парню на лицо, от чего тот жмурился, морща свой вздёрнутый нос - со стороны выглядело это все забавно, и Акума сам не заметил, как с улыбкой задрал голову к верху - пусть старая школа подождёт ещё пару минут. У самого горизонта небо было похоже на густой гуталин, непроглядный, липкий и вязкий. -И многим ты так помочь успел? -Только одному очень милому мальчику, - Акума замер, стараясь даже не дышать. Курсед оказался рядом с ним слишком быстро, молниеносно, словно зверь, притаившийся среди деревьев. Сейчас прямо у его лица мерцали два тёмных глаза, внутри которых густели карамельные сливки, с утягивающим колодцем прямо по середине. Бабушка всегда говорила, что нельзя гулять на заброшенных участках, ведь ненароком можно провалиться под землю, в огромную яму посреди заросшего поля. Но прямо сейчас, когда за спиной Курседа сопели недовольные тени, когда снег сыпался с неба, раскрашивая бисером его шапку, моча торчащие в разные стороны волосы, красные и чёрные, словно инь и ян, глядя туда, в самую глубь точечного кратера хотелось забыться, безвольно падая на дно, захлёбываясь этой приторной густой карамелью глаз. Парень улыбнулся, маленькой ложкой съедая чужое замешательство, от чего Акума тут же смутился, гоня прочь все мысли о колодцах и сладостях - это все ещё опасная яма, с глиняными стенками и остатками воды, а конфеты он есть не хочет, не этим морозным зимним утром. Но щёки под шарфом заиграли рассветом, таким же нежно-приторным, словно малиновое варенье. - Зайчику, - тонкая растянутая улыбка оголила несколько передних зубов, готовых впиться в нос Акумы, тут же скрывая их, как снежная тьма скрыла его удаляющуюся спину, скрывшуюся за поворотом. - Дальше сам, покеда, - донеслось сквозь пелену, пока парень приходил в себя. Акума смотрел в окно, где с небольшой высоты второго этажа виднелась тихая пустыня снега, с торчащими из под земли чёрными иглами пушистых елей. Солнце уже выкатило свой отлёжанный бок на небо, мутное, словно некипяченая вода в чашке, покрытое зыбкой пеной облаков, сливающихся с землёй. От пейзажа на улице так и веяло холодом, утренним морозом, скрипом снежинок под ногами и лёгким запахом дыма, который бывает только в очень минусовые температуры. В классе неуютно. Тонкие деревянные стены, казалось, вот-вот развалятся, стоит ветру вынырнуть из-за густых деревьев, и этот карточный домик, состоящий из тетрадок и учебников, снесёт, словно его здесь никогда и не было. Акума поёжился, обматываясь шарфом посильнее. Сидящие рядом с ним дети не обращали на него никакого внимания. Они сидели по одному, развалившись на стульях в ожидании опаздывающего учителя. Даже их голоса были слышны отдалённо - настолько они отделились от нового ученика. Или это он сам отделился от них, когда вошёл в класс не представившись. Дверь со скрипом отворилась, заставляя весь класс синхронно вздрогнуть, вскакивая с мест. По треснувшим доскам пола прошагала учительница, со сползшими на нос очками, с тугим пучком на голове. Её туфли цокали по полу, точно копытца, пока она шла к своему столу, высоко задрав подбородок. Женщина обвела весь класс своим тяжёлым надменным взглядом, от которого плечи тронуло дрожью, кивая, чтобы дети сели. Акуму она тоже не заметила, не обратила внимание на занятую заднюю парту первого ряда, где в окружении маячила тишина. -А почему тряпка опять не намочена? - скрипучий учительский голос пролетел по классу, минуя всех его обитателей - те надёжно скрылись в своих норах, закрываясь учебниками на подставках или утопая в свободе соседнего стула. Казалось, словно неприветливая утренняя тишина улицы поселилась и тут, в небольшом здании, скрываясь среди деревянных стен. Акума обвёл всех присутствующих взглядом, прыгая глазами по их макушкам, покрытым шапками и с торчащими в разные стороны волосами - видел он уже таких, нахлобученных, гордых, одетых с спортивные костюмы и шарфы с логотипами местных команд. Ничего хорошего ждать от них не стоит - в лучшем варианте они будут и дальше игнорировать присутствие нового ученика, а в худшем... Лучше оставить все догадки в голове, не озвучивая их вслух -Давайте я схожу, - Акума встал со своего места, скрипя стулом, забирая из рук учительницы пропитанную мелом тряпку, от которой тут же потянуло кислым запахом гниения. Нос непроизвольно поморщился, и парень вышел за дверь, оставляя давящую тишину в полупустом классе. В коридоре было темновато, потолочная лампа очень неприветливо мигала и шипела, как бабушкина кошка. Акума оглянулся - он совсем не знает, куда ему идти. Улыбка тронула лицо - он же в этой школе в первый раз, откуда ему знать, где находится туалет? Тряпка в руке сочувственно похихикала в ответ - и правда, сегодня он какой-то растяпа, каких ещё поискать нужно. Парень подошёл к одному из окон, надеясь отыскать ответы в затянутом узорами стекле, но то не отвечало, играясь с воображением мальчика, рисуя морозные мордашки улыбающихся лис. А что, если выйти сейчас туда, убежать далеко от этой школы, и попросту раствориться в ещё неостывшем сумраке. -Ты ищешь кого-то? - раздался голос за спиной, точно гром звеня в пустом коридоре. Акума дёрнулся, не подавая виду и обернулся, сжимая ладонью меловую тряпку - у приоткрытой двери одного из кабинетов стояла девочка, державшая в руках пластиковую бутылку. - Ты из какого класса? -Из седьмого, - парень потупился, посмотрев на тряпку в своей руке. Он и не надеялся встретить кого-то во время урока, неужели девочка прогуливала? Да, нет, на прогульщицу не похожа, слишком миловидная и правильная. Дежурная наверно, пришла раньше, чтобы привести класс в порядок.- Я новенький, мне надо тряпку где-то намочить, а я видимо заблудился, - Акума улыбнулся, тупя взгляд в истёртых половицах пола, на котором стёрся лак и краска, а от ботинок остались шероховатые полосы. -Пойдём, я тебе покажу, - девочка прикрыла за собой дверь, зазывающе помахав рукой. - Только ты поможешь мне полить цветы, а то я до шкафа не достаю. -Хорошо, - Акума быстрыми шагами преодолел коридор, сравниваясь с незнакомкой. Он и сам не был одарён высоким ростом, но при помощи стула вполне мог забраться к самому потолку. - А тебя как зовут? -Морфи, - девочка вручила ему в руку пустую бутылку, на стенках которой играла красками ржавчина от воды. - А тебя? -Акума. -Ты переехал сюда? -Нет, - парень помотал головой, вглядываясь в девичье лицо со светлыми глазами и тонким носом. По бокам свисали аккуратные белые прядки, совсем непохожие на те, что сейчас украшали голову самого Акумы. Он не знал, как правильно ответить, и от того замешкался - он и правда не жил больше в посёлке, но проведённое тут детство не давало возможности дать чёткий ответ. - Или да, я, я жил здесь, но давно, и вот, - девчонка хихикнула, улыбаясь, закрывая лицо ладошкой - видимо, такая запинка ее развеселила, и Акума улыбнулся ей в ответ. - Вот я снова здесь. -Так ты прямо путешественник, - сказала она, разворачиваясь спиной, начиная медленно шагать в сторону лестницы. - А я тут всю жизнь живу, дом моего дедушки тут рядом, неподалёку. Акума невольно представил, как эта маленькая девочка идёт сквозь раскинувшиеся по округе сугробы, утопая в них, в бесконечной темноте, что цветёт и утром и вечером, словно лишайник на коре старого дерева. Стало неуютно, воспоминания все ещё сквозили холодом. По дороге она рассказала о школе, об учителях, что сейчас ведут уроке, про столовую и даже секцию баскетбола. Все это мало интересовало Акуму, но тот делал вид, что слушает девчачий лепет, а не витает где-то в облаках - наконец за несколько часов он смог расслабиться, и тело само мякло, приваленное к стене, пока Морфи мочила за него тряпку в женском туалете. -А вот тут у нас расписание, - девочка указала ладошкой на стенд, проводя пальцем по прикреплённым на него бумажкам. - Его вывешивают после пятого урока, так что лучше смотреть его сразу, а то вдруг какие изменения. Но не плывущие строчки с предметами и цифрами звонков привлекли Акуму - рядом с большими буквами «РАСПИСАНИЕ УРОКОВ», в уголочке, сиротливо и неприкаянно, висела вырезка из газеты, которую он прочёл сегодня за завтраком. Маленькая девочка так же улыбалась ему с желтоватой бумаги, прижимая к груди плюшевую игрушку. Все это выглядело в разы страшнее, особенно в шумной школе, где в кабинетах уже горели лампы и скрипел противный мел. Морфи заметила чужое замешательство и неловко добавила. - И не только расписание. -И часто такое случается? - Акума прижимает к груди бутылку с водой, всматриваясь в черты детского лица. От них веяло холодом сильнее, чем от утреннего леса, и от этого мурашки легонько тронули спину. -Честно, - девочка потупила взгляд, закусив губу, раздумывая стоит ли говорить правду. Видимо ей было неловко от того, что парень обратил на это внимание, хотя вся школа словно игнорировала это маленькое объявление. - В последнее время дети стали часто пропадать. Говорят, они блуждают по лесу, но их никто не может найти. Даже собаки, люди пробовали все, а они все равно пропадают, теряются где-то. Им наверно холодно и одиноко там, в лесу, - Морфи отвернулась к окну, тревожно оглядывая кляксу деревьев в дали, что взяла в кольцо их небольшое здание. - Никто не может найти их, дедушка говорит, их съели волки, а лисы растащили их кости по углам. Лес большой и страшный, туда лучше не ходить. В голове невольно защебетали воспоминания утра, когда Акума добровольно вошёл на тропинку, теряясь в густой просеке. Бурелом хрустел за ним по пятам, снег утаскивал на дно, а смоляные вороны смеялись над ним, прячась в ползучих ветках. И правда, в лесу довольно холодно и страшно, дорожки то и дело петляют по одному месту, запутывая обычных людей. И только проводники, те, кто вырос в этой дремучей чаще, могут так же легко и просто перепрыгивать кочки и мять ногами пушистые сугробы. Но они, чаще всего, проходят мимо и просто решают помочь, а не стерегут всех потеряшек за деревянными углами. -Слушай, а ты, - девочка замялась, отставляя стул с которого Акума поливал высоко забравшиеся цветы. Ему пришлось снять свою грязную обувь, чтобы Морфи не пришлось мыть сиденье после него - хорошо что бабушка дала новые носки, а то было бы неловко. - Что делаешь после уроков? -После уроков? - от столь внезапного вопроса кольнуло в груди. Совсем не так, как бывает при панике или страхе, а с какой-то особой теплотой внутри. Голова в миг потяжелела, там скопилось множество вариантов, что же ей ответить, но ни один из них, включая просмотр телевизора и поедание бабушкиного рагу не подходил. - Да ничего вроде, - перед глазами замаячил карамельный цвет. Откуда-то издали потянуло сладким приторным запахом жжёного сахара. В коридоре кто-то хрипло закашлял, и тело само дёрнулось. Вспоминая скалистую улыбку. -Я дежурная сегодня, нужно будет убрать класс после уроков, - девчачий голос вернул в реальность. Сейчас перед ним стояла Морфи, накручивая прядь волос на палец, опираясь боком об учительский стол. Ее глаза были светлыми, в них никак не могла появиться варёная карамель. - Вечером на улице опасно, особенно там, в лесу. Не мог бы ты проводить меня? - Акума вскинул брови, не веря в услышанное - он и проводить? Проводить девочку до дома? Прослыть храбрецом было очень престижно, но столь бурная реакция скорее напугала её, и она спешно добавила, разводя руками. - Нет, нет, ты не подумай! Я не боюсь, просто... Просто тот портрет на стене, он и правда жуткий. Я была знакома с ней, а теперь, - Морфи потупила взгляд. В ее чистых глазах заискрилось неспокойное море - девочка была готова разрыдаться прямо сейчас. -Ничего страшного, я понимаю, - сказал Акума, качая головой. На самом деле он все ещё ничего не понимал, но уверенный вид парня заставил школьницу успокоиться и блёкло просиять. - Я провожу, конечно. Буду ждать тебя внизу, в раздевалке, ты только не задерживайся. Девочка быстро закивала, бегло благодаря своего нового знакомого, пока тот старался всеми силами спрятать счастье под маску безразличия - все же приятно, когда такая красавица обращает на тебя внимание. Он сжал мокрую тряпку посильнее в кулак, и направился в свой класс. Парень с соседней парты недобро сверкнул своими маленькими глазами. Акума ссутулил плечи, стараясь как можно незаметнее проскользнуть за учительской спиной, побыстрее упав на свой стул. Тряпка в руке холодила кожу, пальцы начало покалывать, а тот хулиганистый парнишка все сверлил его взглядом, подмечая кажется любое волнение, словно он не человек, а волк, голодный, затерявшийся в лесной чащобе. В классе стало в разы неуютнее. Сзади него сидели точно такие же парни, укутанные в кофты с замком и в шарфы по самый нос. Они так же гаденько улыбались, облизывая уже дрожащее тело, обвивая его как гиены оставшуюся падаль. Их главный, тот, что сейчас смотрел Акуме прямо в глаза, пока он занимал своё место под причитания учителя, поправил свою сползшую на брови шапку, с большой нашивкой какой-то хоккейной команды, видимо местной, играющей за весь район, и принялся что-тояростно строчить в своей тетрадке, нажимая на ручку так, что та вот-вот лопнула бы, растекаясь чернилами по замызганной парте, как та чёрная туча на небе сегодня утром. Акума хотел отвернуться, отодвинуться на соседний стул, уставившись в окно, рассматривать проснувшиеся берёзки и птиц, что прилетели к зданию из своих гнёзд в поисках пищи. Возможно там он увидит редкие машины, что проезжают по просёлочной дороге, или свободных старшеклассников, что слоняются без дела по запорошённому двору. Или, быть может, где-то меж деревьев блеснёт чёрная шапка с красными волосами под ней, тут же скрываясь в кустах - только лисий хвост останется виден снаружи, большой и пушистый, игриво петляя в воздухе. Но в реальности не было ни двора, ни дороги, ни тем более того мальчика Курседа - в реальности окно в классе покрылось тонким рисунком, словно пушистыми пёрышками, а Рейз - новый одноклассник Акумы - бросил на его стол измятую бумажку, испачканную с одной стороны все же протёкшей пастой. Сбоку послышались смешки и пальцы не спешили прикасаться к находке - клеточки плясали перед глазами, сливаясь в сетку, точно загон в хлеву, попав в который выйти уже нельзя. Акума сглотнул, как бы невзначай отодвигая брошенное письмецо - ничего хорошо оно не сулило, только разбитый нос и нежелание появляться в школе ещё долгие несколько лет. Желание вернуться обратно домой, в город, возросло до небес - сейчас бы лечь на кровать, накрываясь пушистым одеялом, включить фильм на телевизоре и забытья в этой сладкой вечности навсегда. Но парни с другого ряда не хотели, чтобы это случилось, поэтому на пустой стол Акумы прилетела ещё одна записка, уже от другого одноклассника, ехидно смеющегося почти во весь голос. «ты идиот или прикидываешься?» Острые буквы плясали по бумаге, искажая свои уродливые лица. Что-то опять зашевелилось в желудке, застряло в горле и не давало лёгким пропитаться кислородом. Рука откинула запуску в сторону, все же разворачивая другую, ту, что была более пропитана детской ненавистью, обидой и злобой, природа которой Акуме было не понятна. Но стоило глазам пробежать по начертанному, глаза невольно округлились, а сердце на секунду сжалось в трещащей груди. Кажется, он сильно влип. «Слышь ты черт патлатый ещё раз подойдёшь к моей девчонке я тебя прямо за школой и закопаю усёк?» От брошенной бумаги пахло кислым табаком, от запаха которого во рту тут же пересохло, и колкий кашель заворчал в горле. Акума не хотел впутываться в неприятности, особенно в первый день. Он мог лишь склонить голову, закрываясь волосами от грузного взгляда парня с соседнего ряда, прячась в себе от его злобных смешков. Внутри все клокотало и ныло - хотелось встать и очень громко сказать, что на людях нет табличек или ярлычков как на одежде, и что он не мог заранее знать, что эта миловидная девочка в коридоре уже занята другим, да настолько сильно, что даже подходить и разговаривать с ней запрещено. Только мальчики из класса врятли поймут его слова - скорее в следующую секунду в его нос прилетит кулак, а под глазом заляжет острый полумесяц. Нет, лучше сжать ручку в кулаке, выводя буквы в тетрадке за учителем, чем поддаваться на провокации. Тем более, что хулиганы потеряли к нему интерес, стоило вжаться в стул, скрываясь за отросшей чёрной чёлкой - сквозь неё мир выглядел точно штрихкод из супермаркета, что скрывал под полосками все несовершенства. Но отпустить ситуацию так просто не вышло, глаза то и дело метались к часам на стене - Морфи будет ждать его после перемены, он же обещал проводить её до дома. На другой чаше весов тут же нарисовался Рейз со своими друзьями, надменный и важный, он смеялся Акуме в лицо, перед тем, как нос пронзила острая боль - парень никогда не дрался, но представлял это себе очень отчётливо. На секунду даже показалось, что в классе раздался хруст его костей. Акума моргнул несколько раз. Нет, не показалось - один из друзей того хулигана приставил палец ко лбу другого, где уже образовалось небольшое красное пятно. Он оттопырил несколько фаланг и звучно ударил прямо по кости. На удивление, реакцией на этот скрежет был лишь смех и неловкое потирание ушибленного места, в попытке скрыть синяк за длинными коричневыми волосами. Их голоса были единственными, что звучали в классе, накладываясь на учительский. И звучали они словно гвозди, которыми царапали стекло. Рейз издевательски улыбнулся, взглядом провожая Акуму из кабинета как только прозвенел звонок, под гогот своих друзей. Нет, оставаться здесь нельзя, нужно как можно скорее бежать домой. Дверь неприятно скрипнула, с трудом поддаваясь двум детским рукам, прижатая с другой стороны тяжёлым снегом. Холод на улице ощущался заметно по-другому, совсем не так, как в глухом классе - воздух щекотал кончик носа, щипал щёки, пока те не скрылись за тёплым краем шарфа. Гонял по пустынному двору небольшие снежные приведения, которые собирались к шары, как те, что продаются в сувенирных магазинах, словно весёлый мальчишка. Акуме показалось, что он даже слышит его смех - похожий на резкий звон колокольчика, совсем не такой, что раздаётся в школе, а более радостный и беззаботный, от которого волей неволей тянуло детством - запахом жжёного сахара и горячим тестом. Где-то в дали раздался тугой гудок паровоза, разбивая деревенскую тишину. От его оглушительно зова стая чёрных ворон взмыла в воздух, словно виднеющийся забор леса выплюнул их, как ненужные кости, оставшиеся от ужина. Тёмное облако нечётким решетом усеяло застывший небосвод, танцуя с криками свои странные, пугающие танцы, пока снова не скрылось где-то в глубине еловых зарослей. Акума остановился, спрыгивая с последней ступеньки крыльца. Погодите - запахом сахара и теста? Он принюхался, мелко вертя головой в разные стороны. Это были не детские фантазии, приписанные мальчику Ветру и его льющемуся смеху, нет - во дворе школы, покосившейся и разбухшей от обилия сырого снега, и правда пахло чем-то сладким - выпечкой с сахарной посыпкой. Акума дёрнулся. Впереди, привалившись к старому обветшалому дереву, пустившему свои голые, обделённые снегом ветви прямиком в небо, стараясь, наверно, достать до зеркальной глади этой природной крыши, достать и поцарапать, как это делала бабушкина кошка, заметив торчащие из под одеяла ноги, стоял парень. Тот самый, которого он встретил утром - с разноцветными волосами и длинной чёрной курткой. Улыбка сама приклеилась на лицо, не желая исчезать, сколько бы Акума не напрягал челюсть. От него тут же начало сквозить радостью и ноги побежали к знакомому силуэту, скрипя и приминая снег на дорожке, совсем забывая о Рейзе и его друзьях. -Ждёшь кого? - спросил Акума, звучно втягивая воздух от непродолжительного бега, сильнее съёживаясь под взглядом двух тёмных глаз - точно таких же как и утром, карамельных, липких и сладких на зыбком свету. Но, на удивление, они не утаскивали его за собой, грозя потопить его одинокий корабль, а тонкие губы парня растянулись в улыбку, мягкую и ленивую, как послеполуденное солнце. -Да вроде нет, - он отпрянул от смольного ствола, стряхивая опавший на куртку снег. Дерево нелюдимо заскрипело, но Курседа это мало волновало - он мазнул взглядом по всем струящимся во дворе детям, и вновь приковался глазами к покрасневшему от мороза лицу напротив. Из-за разницы в росте Акума слегка задрал голову и теперь снежинки падали прямо ему на нос, глаза и розоватые щёки, что тут же насмешило улыбчивого парня. - Вроде уже дождался. Снег забавно улёгся на его шапке, словно пригретый кот на печке. Все это было до невообразимого нереально, но что-то мешало Акуме ущипнуть себя за руку, чтобы наконец проснуться. Этот сон ему нравился куда больше, чем те ночные кошмары, что терзали его несколько ночей подряд. Стоило глазам увидеть этот знакомый силуэт, как все страхи и тяжести невзгод, которые успели навалиться на парня за это недолгое время понедельника, в миг растаяли, точно апрельская капель смыла их в бурлящие овраги. -Будешь? - Курсед протягивает завёрнутую в пару салфеток булочку, от которой так и тянет тёплым паром свежевыпеченного теста и расплавленным сахаром. Вот что привлекло его внимание ещё на крыльце - Акума не может сдержать плавящейся улыбки. В животе заныло, не сказать чтобы неприятно, но все же весьма ощутимо - все, что он ел за сегодня были два неудавшихся бутерброда, и опустевший желудок беспромедления вцепился в ароматную пышку. Мягкое тесто словно таяло во рту, лучше, чем снег на горячей коже. Сахарная посыпка растворялась, соком стекая в горло, точно солнце, пробуждая все внутренние рецепторы - в организме словно расцвела весна, зажурчели ручьи и затянулась соловьиная трель. Булочка оказалась настолько вкусной, что парень проглотил её в два укуса, чуть не заглатывая смятую салфетку. Курсед в это время только смотрел, как парень жадно вгрызается в тесто и незаметно хихикал себе под нос, сбивая назойливых белых мушек с чужой шапки.       Акума бросает секундный взгляд в окно второго этажа, замечая там нечёткую девичью фигуру. Укол стыда проникает под кожу, впрыскивая красный яд, выбиваемый на щеках и шее. Но его тут же вытесняет что-то другое, что-то сродни слепому азарту и детской игривости, что защебетала под сердцем, стоило Курседу буквально прыгнуть в стоящий рядом сугроб, собирая пушистый снег с его головы, отправляя слепленный комочек в задремавшего на ветке снегиря с распушённой красной грудкой. Тот смешно встрепенулся, когда большой метеорит пронёсся мимо него, оттолкнулся своими маленькими лапками от природной жёрдочки и улетел, хлопая своими тощими крыльями. Курсед в ответ лишь посмеялся, ловя ладонью опавший вниз снег, и в этот момент от него пахнуло уже не сахаром и ванилином, а свободой. Той, которую не достать в городе или в деревенском доме. Ее словно было слишком много, чересчур много для такого небольшого тела парня, и она била через край уродливым, но молниеносным фонтаном, сбивая с ног всех вокруг. Глаза Акумы недобро заблестели - ему захотелось прикоснуться к этому гейзеру, ощутить его пар на своей ладони, вдохнуть солёные потоки воздуха, возможно даже остаться где-то рядом, разбивая палаточный лагерь прямо посреди скалистой пустыни. Желание это было настолько большим, что парень не задумываясь ринулся вперёд, оставляя за спиной и девочку Морфии с ее цветами, и Рейза с шапкой набекрень, и его гогочущих дружков, которые, кажется, существовали сами по себе в этом мире, быстро нагоняя широкую спину, бегущую по тропинке прямиком к просёлочной дороге. Первое, что бросилось в глаза - тропинка стала шире, все ещё окружённая изувеченными морозом деревьями. Лес приветливо расступался, клоня ветки к земле, открывая перед ребятами свои высокие врата. И следа не осталось от той угрюмости и сонной злобы, теперь впереди была лишь петляющая тропка, со стенками по бокам, и плавающие в снегу кусты, спрятанные под ветвистой крышей. Но Акума знал, что лес лишь играет в дружелюбность, хоть чёрные тени больше не пугали его, а даже наоборот, мягко обволакивали, как тёплое одеяло. На секунду показалось, что он и сам стал тенью - зыбкой, пляшущей в этих тернистых зарослях. -Я тут каждый день хожу, - сказал Курсед, убирая руки в карманы, перепрыгивая через мягкую кочку. Он петлял по дороге как лис, улыбаясь и щурясь от зыбкого солнечного света, вертя головой в разные стороны, то и дело задевая мерно шагающего рядом Акуму. Тот пару раз чуть не оказался сидящим в снегу, но крепкая ладонь вовремя подхватывала острый локоть, не давая упасть в холодный острый ковёр. - Туда-сюда, по делам разным. -Через лес? - парень ещё раз обвёл нового знакомого взглядом, тихонько посмеиваясь с него в плотный шарф - и правда лис, только хвоста не хватает, а так - и волосы красные есть, словно чуткие уши, а улыбка почти скалится, выпуская клыки, в свете солнца которые казались не острее, чем котячьи. -Через лес. -И ты не боишься? -Чего? - Курсед останавливается, тормозя в паре шагов от узкой тропинки, по которой ребята шли сегодня утром, разворачиваясь к парню лицом, от которого остались лишь глаза, метавшиеся по окрестности, беспокойные и поблескивающие на свету ещё не умершего солнца. Акума съёжился, поглядывая парню за спину - там, точно иглы, из земли торчали чёрные сосны, покрытые тяжёлым снегом. Все словно замерло, прекратило свои тихие разговоры, наставив взгляд на внезапного нарушителя. Даже крикливые вороны притаились в ветвях, вопросительно кивая острыми клювами. -Леса. -А ты леса боишься? - Курсед лишь улыбается, клоня голову в бок, отвечая парню таким же заинтересованным взглядом. Что-то на его дне плескалось, разбивалось о твёрдый камень зрачка в середине, пропитанное вниманием и любопытством - Его бояться не надо, он ещё никого не съел. А вот те, кто обитают внутри... -А кто обитает внутри? - в желудке что-то неприятно заворочалось, словно выходя из затяжной спячки. Глаза утопали в чарующем лесу, что застыл. Немой, он приглашал ребят к себе в объятья, тёплые и мягкие, как шкура на дикого зайца. Акума прищурился, пытаясь разглядеть этих, тех, кто там водится, но кроме крадущейся по пятам тишины ничего не обнаружил. Казалось, что лес замирал, стоило Курседу повернуться к нему спиной, выстраиваясь в ряд стройными когтистыми деревьями. - Мой дедушка говорил, что у нас живность не водится. -Как не водится - водится. Столько леса и не водится? - парень улыбнулся краешком обветренных губ, и медленно зашагал вперёд, пересекая невидимую черту, отделяющую этот тихий и обыденный посёлок от беспокойного пляшущего леса. Ветки по бока схлёстывались, образуя множество паутинок, точно таких же, какие плели эти восьминожки в углах дома. Казалось, что если попадёшь туда - останешься навеки, скрюченные деревья утащат тебя в зыбучие дерби и даже ветер не подхватит твой умирающий голос. Перед глазами замаячила фотография той девочки, что точно так же растворилась в осыпающемся холоде ночи, прячась где-то тут, смотря на ребят своими плохо пропечатанными глазами-дырками. -Говорят, в посёлке пропадают дети, - тихо произносит Акума, на что Курсед поворачивает голову, отводя от себя ветку, сбрасывая с неё снег. Под его заинтересованным взглядом, который смотрит прямо в глаза, неотрывно, выжидающе, хочется слиться с миром, утонуть в куртке, оперившись, как толстый снегирь на ветке, прячась в собственной шкуре. Пальцы начинают по привычке нервно теребить внутреннюю сторону кармана, нащупывая там разный мелкий мусор. - Я у бабушки в газете видел, утром, пока ел. Девочка вроде, маленькая совсем. -Дети любят лес, - Курсед пожал плечами, останавливаясь, кивая в сторону тонущих теней. - Смотри, - он указал рукой на гнущееся под натиском снега дерево, уродливое, морщинистое, кора на котором отслаивалась кусками, сохраняя на себе следы чьих-то зубов. - Что ты видишь? Акума прищурился, пытаясь высмотреть в дали хоть что-то интересное, на что можно обратить внимание. Но ничего кроме поникшего ствола и ветвей, что плаксиво упали наземь, там не было. -Дерево, просто дерево, которое упало от снега. -Вот видишь, а ты леса боишься! Лес не забирает таких дурачков, можешь спать спокойно, - парень посмеялся, от чего Акума внутренне встрепенулся - это кто ещё дурачок? Между прочим, он даже в шахматы играть умеет! Умел, по крайней мере, лет десять назад. - А теперь смотри внимательно, - Курсед слегка пригнулся, ровняя их головы рядом, указывая пальцем все на то же сгорбленное дерево, тихом голосом отчеканивая каждое слово. - Это никакое не дерево, это старуха - вон, видишь, у неё на голове платок, в руках котомка, полная каких-то продуктов. Мандаринов? Все возможно, - лес словно оживал от его голоса, дёргал своими лапками, точно большой паук, играясь с воображением. Акуме показалось, что из чащи на него и правда смотрит сутулая старуха, морщинистая и глухая. - Посмотри, она гнётся к земле, её тугая спина все ближе и ближе к сугробам. Видишь, видишь! - в валенки снег попал, волочит ноги по земле, сгорбленная старуха. И нос у неё, - Курсед на секунду бросил свой взгляд на парня, хихикнув тому прямо в торчащее из под шапки ухо. - Прямо как у тебя! Просека затряслась от мальчишеского смеха, словно хриплый гогот ворон, настигший Акуму так внезапно. Перед его глазами только-только начал появляться этот горбатый силуэт, как этот идиот все испортил своим собачьим лаем, теперь валяясь в сугробе, задыхаясь от собственной шутки. Хотелось бросить его прямо тут, на тропинке посреди леса, заставить дожидаться капельной весны, сидя здесь в компании старой бабки, но нутро опять затревожилось, как тогда, утром, при свете фонарного столба - неужели он видел его нос? Неужели он и правда такой, как у уродливого дерева. Вот же дурак! -Теперь понял? - Курсед стряхивает с себя налипший снег, поднявшись не без чужой помощи. На его щеках застыли мутные дорожки от слез, которые тот небрежно растирал, приминая спиной очередной ухаб на дороге. - Дети видят мир иначе, образами, вот их и тянет в лес. Много ты в деревне увидишь? - пара кочек да собак, и то, те всегда на цепи, голодные и злые, как собаки. А тут, - он развёл руки в стороны, словно пытался объять весь мир, прижимая его к своей груди. - Тут все иначе. Деревья здесь совсем не деревья, а самые настоящие жители, у них есть свои дома, разговоры, и птицы здесь летают, ну точно драконы, белки и лисы, волки и медведи - все это живёт здесь неподдельной жизнью, дышит, танцует, поёт. Все здесь пропитано образами - от оторванной коры до вырванных из земли корней. Все, без исключения. Из вечной темноты, за дальними осинками, выскочили резвые тени, шурша свежим снегом и ускользая куда-то за бурелом. Акума теперь не мог оторвать от них взгляда, пытаясь поймать в одном из горбатых пней лесного гнома, или услышать смех спящих у земли подснежников. Но как бы не щурились его зелёные глаза, как бы не вглядывался он в смольную темноту, та отвечала ему тишиной, задиристо мажа гуталином любопытный нос. Только лёгкий голос парня, что шагал рядом журчал отовсюду - кажется, он рассказывал что-то про грибы, но какие именно, Акума так и не понял. -Пойдём, покажу тебе кое-что, - Курсед уверенными шагами свернул с тропинки, ступая прямо по рыхлому снегу, тут же проваливаясь почти по пояс. - Не отставай только, а то потеряешься ещё, - парень ухмыльнулся, бросая немой вызов, отклонить который Акума попросту не мог, поэтому, собрав всю решительность в кулак, он наступил прямо на рваную вереницу шагов, оставленную новым знакомым, утопая в сугробе, пытаясь не касаться его холодных боков своими руками. Разрезая сугробы они забрались на высокий холм, где тонкие лапки-веточки торчали из земли, укутанные меховым одеялом. Их было много, словно тонкие иголки в подушечке из швейного набора - наступить на одну из них больно, но куда больнее упасть туда лицом, парой ссадин, увы, не отделаешься. Высокие стволы деревьев тянулись к убегающему небосводу, стараясь дотянуться до него озябшими руками, словно порхающие птицы. Мягкие солнечные лучи лизали их бока, прятались на их верхушках, медленно покачивающихся от натиска ветра. Облака приковало гвоздями к синему небу, покрытому светлыми разводами, щиплющими глаза. Акума зажмурился от яркости - снег бликовал сотнями осколков под ногами, сбрасывая рюкзак на землю. Он уже весь промок, учебники и тетради наверняка обмякли, и чернила потекли неровными струйками по их страницам. Но вид, который открылся перед ним, словно страница открытой книги, завораживал трепещущее нутро - это был уже не тот хмурый и дремучий лес, что встретил его сегодня утром, это была улыбающаяся и цветущая роща, укутанная в шубу от морозов. Снег стал серебром, а тени более не выпрыгивали из-за кустов, царапая продрогшие ноги - они мерно плыли в ритмичном танце, взявшись за руки, смеясь так звонко и чисто, что в воздухе начинало пахнуть весной, проталинами и студёной водой из ручья. -Красиво? - Курсед заскрипел снегом за спиной, подходя ближе. От него тоже пахло теплом, теплом и сахаром, чем-то далёким и забытым, что осталось в тех днях, зелёных и беспечных, где деревья точно гигантские тролли держали небо, а дождь бил градом, пробуждая заснувшие в земле грибы. От него пахло детством. Зимой, особенно в январе, когда небо сливается с землёй, заваливая тенистый горизонт, в деревенских окрестностях темнеет быстро. Вроде совсем недавно оттрезвонил звонок с последнего урока, дети выбежали из холодных классов в неменее морозную улицу, отдаваясь лапам северных ветров, пропитанных горьким запахом печного дыма, вроде совсем недавно Акума натолкнулся на знакомого парня возле крыльца, а тот улыбнулся и повёл его в даль, где густеют пушистые ели, щебечут усталые птицы и стучат в своём природном ритме головокрасные дятлы. Увёл его подальше от разговоров, снежков и летящих пакетов для обуви, туда, где ветер поёт песни, ветки танцуют свой танец, и земля утопает в молочном киселе, убаюканная завыванием собственных лёгких. Акума впивается взглядом в угасающее солнце, замечая, как оно медленно падает за горизонт, растекаясь там, словно желток на сковородке - оно медленно стекает вниз, каплями струясь по обратной плоскости, забирая с собой остатки мягкого жара, аккуратного и даже ленивого, что щекочет нос и щёки, играет бликами в волосах. Один из тлеющих угольков Гиганта потерялся в красной торчащей прядке Курседа, запутываясь все сильнее - ему захотелось помочь, запустить озябшие пальцы в намокшие нити, провести по ним, деля на отдельные тонкие колоски, выпуская свет наружу, освобождая игривого солнечного зайчика. Они наверняка пахнут баней - разгорячённой золой, тлеющей в печи корой деревьев и вымоченными вениками, листья от которых точно также остаются прямо на затылке, пока бабушкина рука бережно не вычешет их острым гребнем. Смущённая улыбка окрашивает лицо - карамельные глаза заметили приставленный взгляд, перехватывая его - кажется, Акуму заметили, отпираться уже слишком поздно, как поздно взывать к ослепшему солнцу - оно полностью скрылось за горизонтом, а застрявший его луч и вовсе погас. Поляна потемнела, заполненная ожившими тенями, а верхушки деревьев внизу устало зевнули, отправляясь в долгую ночную спячку. -Ну вот и все, - Курсед потянулся, поднимая обе руки вверх, заканчивая их небольшую игру в гляделки. Оно было к лучшему - не хватало ещё, что парень увидел на чужом лице зарево остаточного заката, хоть оно и было скрыто шарфом, бабушка всегда говорила, что глаза врать не станут, а там, Акума уверен, все читалось лучше любой лирики - прямым текстом, белым по зелёному. Стыд слегка уколол напрягшиеся мышцы - доверие штука тонкая, аккуратная, её нельзя вот так просто давать в руки незнакомцев, даже если их тени обрели вполне звучное имя. Недалёк тот день, когда оно сломается, хрустнув пополам, исходя паутинкой во все стороны. Но что-то в этих промёрзлых пальцах, скрытых за длинным рукавом, было иное - чувство, понять природу которого Акума был не в силах заклокотало в груди, как одинокий дятел в глуби потемневшей чащи. - Это все, что я хотел, чтобы ты увидел. Отсюда всегда видно Солнце, оно утопает в этих снегах каждый день, а те далёкие сосны съедают его своими зубами. Это красиво, наверно, - парень улыбнулся, пожав плечами. Если это чувство такое загадочное, неуловимое, словно мышь в бабушкином подвале, то, быть может, и нет смысла искать ответы на эти вопросы. Пока в моменте солнце горит над горизонтом, пока оно каждое утро возвышается в зените и падает каждый вечер на другую сторону, быть может, все идёт своим чередом, и нужно просто вклиниться в этот бесконечный природный цикл. -Да, красиво, - Акума покачал головой, приспуская шарф на подбородок, улыбаясь Курседу в ответ. Ребята шли вдоль промёрзшей просеки, не говоря ни слова. За них это делали вороны, что кружили в небосводе, где-то за пределами змеевидных веток, перекликиваясь сами с собой. По началу было неуютно, Акума то и дело открывал рот, чтобы начать разговор, но тут же умолкал - а о чём ещё можно поговорить? Все темы для разговоров остались где-то позади, а может это усталость так действовала на парней, что тёплой кошкой разлеглась на их шеях. Курсед продолжал идти чуть впереди, засунув руки в карманы. Темнота, сгущающая по округе, мягко лизала его смятую шапку. Удивительно, но сейчас она не казалась такой отстранённой и не родимой, какой была утром - наоборот, стала мягкой и невесомой, словно вода в застывшем пруду. -А та девочка, - Акума набрал в лёгкие побольше воздуха, испуская пласт тёплого пара. Его глаз привлекла небольшая ёлочка, почти полностью скрытая снегом - над ней, с часовым спокойствием, возвышалась мама-ель, тихо шелестя зелёными иголочками. Картина напомнила о пропавшем ребёнке, что, возможно, бродит в этом лесу, точно так же петляя по закоулкам, как сейчас брели и сами ребята. - Как думаешь, она ещё где-то здесь? - Акума обвёл взглядом чернеющий масляный лес, но тот снова ответил ему лишь густым одиночеством. -На градуснике почти минус сорок, как ты думаешь? - Курсед криво усмехнулся, что слышалось в его голосе. У него были ответы на все вопросы, и каждый раз от отвечал одинаково - улыбаясь, щуря свои лисьи глаза, слегка надменно, но совсем не так, как Рейз или учительница в классе, а как-то по-доброму, не пугающе, отрезая все вьющиеся в голове сомнения. Ему хотелось доверять, Курсед сам выглядел как дитя леса - может, его отец лесничий? -Значит, она все же умерла, - тихо прошептал парень, вновь опасливо озираясь по сторонам - не хотелось быть съеденным лесом на подходе к дому - за спиной чаща заиграла свою уникальную мелодию трухлявых корней и забытых залежей мха, выплёвывая ребят наружу, точно так же, как ту танцующую тень вчера вечером. Снежные хлопья все так же падали наземь. Перед глазами замаячил родной покосившийся дом, со светящимися жёлтыми окнами - бабушка наверняка заждалась, крутится вокруг печки, разогревая любимое рагу внука, бурлящее на печке, оно издаёт потрясающий аромат мяса, что легко отходит от костей, и свежих томлёных овощей в глиняном горшочке. От мыслей о еде желудок радостно прогудел, а глаза естественно заблестели. -А если они не умирают, - Акума вынырнул из своих фантазий, возвращаясь в реальность. Здесь не было никакого рагу, только неаккуратные мазки деревьев, темнота, снег и отозвавшийся спутник на дороге. -Не умирают, а совсем наоборот. Живут. Точнее, наконец начинают жить, - Курсед развернулся, сверкая своими тёмными глазами, где медленно шевелился мрак, полз, словно чёрный печной дым из трубы. Стало не по себе. Парень больше не улыбался, он увёл взгляд за спину Акумы, обращаясь словно не к нему, а к кому-то иному, тому, кто живёт на чердаке, кто ходит по утренней кухне. Кто хозяйничает в этом дремучем. Кто владеет всеми этими тенями. Внутренняя тревога вновь проснулась в желудке. - Смотри, что если всё, что ты видишь вокруг, все эти деревья, дома, люди, всё это тебе чуждо. Всё это не твоё. Твоё там, - Курсед махнул рукой на лес и тот затрещал ему в ответ, скрипя ветками и длинными сучьями. Кожа под одеждой засвербела, по плечам побежала дрожь. - Там, в густых зарослях леса, где нет этих злых взрослых, нет домашнего задания и школы в восемь утра. Нет болезней, нет страха, нет никаких забот, только бескрайняя крыша неба и вечное веселье, - Акума смотрел туда, куда показывал парень - внезапно показалось, что тени, залёгшие в буревестнике, начали шипеть, точно змеи, и поплыли к ребятам, обожая свои ядовитые зубы. Быстрые и голодные тени.- Там, в лесу, дети водят хороводы, пляшут, смеются. У них карманы полны сладостей и нет никаких забот. Акума скептически повёл бровью, пытаясь скрыть прилипший к затылку страх - что-то в речах нового знакомого показалось ему странным. Его слова рикошетили от пепельных стволов, эхом разносясь по округе, словно барабан. Но Курсед не останавливался, замолкнув лишь на минуту. -И ты думаешь, они все умерли? - парень перешёл на шёпот, звуча тише, чем лес за спиной, словно старался скрыть от него свои вольные мысли. - А если всё наоборот, - Акуме пришлось подойти чуть ближе, чтобы расслышать - в зыбком свете луны, что уже взобралась на чернильное небо, глаза Курседа блестели, точно мохнатый снег, а лицо стало белым, с тёмными пролежнями скул, изгоняя капли морозного румянца. - Смерть - это жизнь. Всё в этом мире стоит вверх ногами, перевёрнуто. Тогда получается, что старость это рождение, а рождение - старость. И мы и не живём никогда, а так, заживаем, уменьшаемся и растворяемся в этом бесконечном мире, словно царапины, - он кивнул головой на руку Акумы, спрятанную в кармане, и по той пробежал холодок. Ладонь неприятно заныла. Вчерашняя рана начала мелко покалывать, и парень неловко потёр место, где кошка оставила длинную полосу. - Заживёт и не вспомнишь потом. Вот так и люди - умирают и всё, их как будто и нет. -И куда делись эти дети по твоему? - Акума закусил губу, вздрагивая от шороха, что то и дело выплёвывала просека. -А куда они ещё могли деться, - Курсед вновь увёл взгляд в чернеющий лес, а тот словно посмотрел на него в ответ, рогатый и большой, недовольно гудящий засыпающей чащей. Одно из деревьев затрещало, проломилось, и огромный ком снега сорвался с ветки, свистя под глухое хлопанье крыльев. Это была птица. Всего-лишь огромная, любопытная птица. Холодная пустыня застыла в молчаливом дрёме - ветер не дёргал за косы деревья, дразня их и клоня к земле, продрогшей, словно одиноко бродящие по округе собаки. Лес так же спал, укутанный ледяной корочкой, какая появляется по пруду, сковывая его до самой весны. Вот бы он был таким всегда - не пугающим и говорливым, хлопающим облезлыми крыльями, а приветливым и улыбающимся, смеющимся с неуклюжих снегирей, и рассказывающим разные истории. Именно таким он был тогда, в далёком детстве, когда воровал варежки и лопатки, гнал резвые сани по своим холмам и позволял купаться в заплывших оврагах. Сейчас он тоже повзрослел, даже состарился, покрылся морщинами, заскрипел как старухин костыль, и отвернулся от всех, подставляя свою тугую спину. -Нужно просто представить, что я сплю, - прошептал Акума, глядя щёлочками глаз на потолок, натягивая одеяло к самому носу. Но потолок на это ничего не ответил - наверно, он уже спал. Сам парень все не мог выбросить из головы те странные слова, что Курсед произнёс, прежде чем непринуждённо попрощаться, точно так же как утром, и скрыться обратно в лесу, где его пожирали тени, запрыгивая со всех сторон. Дошёл ли он до дома? Может, стоило проводить и его тоже? Или пригласить зайти и остаться на ночь? Вопросы кружили вокруг Акумы, точно надоедливые мухи, щипая его своими лапками и задевая крыльями кончик носа. Нет, Курсед скорее всего не согласился бы - и в чем тогда будет его дух свободы, если его спасти хочется от всех невзгод? Этот парень, кажется, знает, что он делает - то, как он уверенно шагает по дороге, совсем не утопая в снегах, как обходит коряги и притаившиеся пни, как ловко ныряет в ветвистые ловушки, не боясь поранить свой пушистый хвост. Хвост? Акума улыбнулся, тихонько посмеиваясь в пустоту - в его голове у этого высокого и холодного парня и правда был большой пушистый хвостик с белым кончиком, и два чутких уха с кисточками. Только усов не хватает, но на это фантазии увы не хватило. От столько комичного образа в миг стало весело, за окном в таком же немом хохоте защебетали деревья, и даже узор на стекле выстроился в улыбающуюся лисью морду. Нет, с ним ничего не случиться - лисы знают лес как свои пять пальцев, а значит спасать его не надо. Где-то в глубине родилась и тут же сгорела ещё одна забавная мысль, после которой Акума зевнул, все же отворачиваясь от окна, приминая твёрдую подушку - а если ему понадобиться помощь, придёт ли Курсед вновь выручить его? Не прошло и нескольких минут, как парень провалился в сон, где на полянке залитой светом танцевали и лисы, и медведи, и волки, их тени падали и поднимались, парили в воздухе и пропадали в больших сугробах. Отовсюду тянуло сладким запахом сахара, в дали играла звонкая флейта. Акума стоял на пригорке, притоптывая снег рядом, не решаясь подходить ближе. Что-то в этих тенях отталкивало его, а что-то наоборот, влекло к себе, мягко заманивало, распаляло любопытство. Он прищурил глаза, потирая нос, на который упала большая снежинка, аккуратно кольнув его - полянка оказалась пуста, все ее обитатели спрятались, словно играя с ним в прятки. Парень хихикнул, набирая в руки снег - он умеет играть в эту игру, и сможет найти всех без исключения. Ноги побрели по дорожке, совсем не утопая в сугробах, точно мальчик парил в небе, не доставая до земли. И правда - острые наконечники елей стали ниже, гудящая природа оказалась где-то там, далеко внизу. Акума засмеялся ещё громче, невесомость мягко обнимала его со всех сторон. Одно из маленьких деревьев двинулось вперёд, мигая жёлтыми глазами в густеющей тьме, а за ним ещё и ещё. Лес больше не таился, не прятался по углам, теперь он приветливо выл и сопел прямо Акуме на ухо, шептал что-то неразберимое, пока тело мальчика все сильнее взмывало вверх, словно воздушный шар. Сердце заклокотало в груди, смех костью застрял в горле. Помогите? Но лес лишь гадко смеялся, гоготал, упивался брызнувшими слезами. Неужели это конец? Чья-то мягкая рука осторожно коснулась плеча, от чего парень вздрогнул, дёрнувшись, насколько позволяла гравитация. В нос вдарил запах теста и сахара, все нутро встрепенулось, сжалось в молекулу и мигом зацвело снова. Это было что-то родное, что-то таинственно знакомое и тёплое, что влекло, прижимало к себе, куполом накрывая от каркающих пиков внизу. Акума захлопал глазами, не смея повернуть головы, снежок выпал из его руки, а полянку вновь затянуло звуком флейты. Под ногами оказалась земля. Мягкая и холодная. Зимняя лесная земля. -Пойдём, я тя выведу, зайчик. Акума быстро выпрыгнул из под одеяла, зарываясь в тёплую одежду. Дом так же неохотно скрипел, перебирая свои бревенчатые кости. Лестница кружилась перед глазами, закручиваясь в спираль - что-то из темноты угукнуло на стук мальчишечьего сердца, заставив притормозить на секунду. Рука нерешительно потянулась к выключателю, глаза зажмурились. Пальцы щёлкнули небольшим рычажком и тьма зашипела, уползая в углы, где ее было не достать, не вымести веником, словно паука под кроватью. Акума выдохнул - ничего, и быстрыми шагами засеменил на кухню, мечтая только о горячем чае. Два раскосых бутерброда оказались на тарелке, криво улыбаясь кусочками сыра. Акума носился по небольшой комнатке, то просыпая сахар, то разливая заварку на дощатый пол, прикрытый половиком. Выругавшись под нос, он схватил кружку всеми пальцами, тут же ощущая, как горячие стенки щиплют подушечки, заставляя их краснеть. Быстро перебирая ногами парень подбежал к столу, буквально выбрасывая огниво, одёргивая руку словно от костра. Акума подтянул её к себе, обдувая тёплым ветерком, исходящим из его рта, нервно поглядывая на часы - он немного задерживается, но это волновало его не меньше, чем то, что он может пропустить одного занимательного человека, который, возможно, вновь решить «пройтись туда-сюда» по округе. Улыбка тронула лицо, но в следующую секунду глаза округлились, застывая словно блюдца, а сердце ёкнуло сильнее, чем секундная стрелка. Руки затряслись, а тело в миг побледнело. На столе лежала точно такая же газета, залитая с одного уголка горячим чаем. На желтых листах, крупным шрифтом, было напечатано слово: «ПОМОГИТЕ», а снизу маленькая чёрно-белая фотография. Фотография мальчика в шапке, обнимающего большую пушистую кошку. Фотография того хулиганистого мальчика из школы. Фотография с мёртвенно-могильными глазами. Дверь за спиной разразилась стуком.       The end :)