Monday's Child (Fair of Face)

1. 1956 Мысль о том, что она не постареет, никогда не волновала Йоко до сих пор. Но когда она лежала на обочине дороги, а кровь пропитывала её кожу, когда мужчина наконец оторвался от её горла, она знала, что это будет невероятно. Теперь её тело остужалось, умирало и возрождалось в считанные секунды. Кровь застыла и вытекла вместе с дождём. Йоко села, прижав пальцы к шее и ощупывая дырочки, которые зажили в крошечные шрамы от уколов, и улыбнулась. – Я никогда не встречала вампира прежде, – сказала она неподвижно стоящему мужчине. Он взглянул на неё, прежде чем улыбнуться – ни столько тепло, сколько по-доброму. – Ты, наверное, всё ещё этого не хочешь. – Вы ненастоящий вампир? – Настоящий. Просто более приятный. Йоко промычала, поднялась и подошла, чтобы встать рядом с ним. Он был немного выше её, но это не играло большой роли. Она притянула его к себе за воротник рубашки и с пугающим спокойствием спросила: – Почему Вы меня не убили? Он оценивал её молчание, прежде чем ответить. – Вампиры, также как и оборотни, нуждаются в клане, чтобы быть сильными. Я расстался со своим несколько лет назад. Если бы я подождал ещё немного, я бы потерял контроль, убив тебя и всех в окрестностях. Йоко кивнула и отпустила его. Когда он поправил свой воротник, она спросила: – Значит, я часть Вашего клана? – Да. – Хорошо. Он отличается от волчьей стаи или, ну, знаете, семьи? Дождь капал с них, прилипая к одежде, но никто этого не замечал. Йоко всегда думала и слышала, что превращение вампира долгое и болезненное, но ей совсем не было больно. Она больше не чувствовала холод: дождь был скорее более раздражительным, чем всё остальное. Ей скорее нравилось быть вампиром. – Это ближе к шабашу ведьм, чем к стае или семье. Нормальная семья – это не волчья стая. Волчья стая – это не кокон сирены. Кокон сирены – не логово горгоны. Логово горгоны – не шабаш ведьм и шабаш ведьм совершенно не похож на клан вампиров. Но все они, по сути, выполняют одну и ту же роль. Я не могу объяснить разницу, потому что никогда не был частью стаи или логова. Я знаю, что они – не одно и то же. Йоко кивнула, хоть и не совсем поняла. Она была уверена, что это придёт со временем. Он посмотрел на неё снова, прежде чем протянуть ей руку. – Я Танака Мамору. – Йоко, – она не назвала фамилию, ей не очень нравилась собственная. Мамору улыбнулся ей. Дождь смыл остатки крови с его губ. Она могла разглядеть только острые кончики его клыков, но в остальном он выглядел совершенно нормальным. Он жестом подозвал её и направился прочь, вниз по дороге, в том направлении, откуда пришёл. Она, вероятно, не последовала бы за ним так охотно, если бы была человеком, но Йоко больше не была человеком. – Мне всё ещё позволено видеться с семьёй? – неохотно спросила она; часть её надеялась, что ответ будет отрицательным, и ей не придётся иметь дело с последствиями того факта, что она теперь вампир. Мамору выглядел немного обиженным этим вопросом. – Конечно, ты можешь остаться с ними. Поначалу может быть сложнее, пока ты привыкаешь к своим инстинктам, но я буду с тобой на каждом шагу. Грязь прилипла к её ногам и спине, хлюпая на обувь, пока они возвращались в деревню. Она не чувствовала ничего, кроме лёгкой щекотки, и её зрение, казалось, улучшалось с каждой минутой. Йоко могла слышать лучше, слышать их шаги, корову вдалеке и Мамору рядом с ней. – Я слышала, что превращение в вампира причиняет боль, но это было совсем не больно. – На это есть две причины. Во-первых, ты сразу приняла укус, даже приветствовала его. Превращение иногда может быть болезненным, если человек не хочет или активно ему сопротивляется. В конце концов, оно всегда побеждает. Во-вторых, ты ещё не голодная. Неоперившиеся вампиры обычно сопротивляются кормлению дольше, чем следовало бы, что делает сдерживание чрезвычайно болезненным. Обычно тогда они срываются и высасывают свою семью досуха. – Смогу ли я это сделать? – поинтересовалась Йоко. Мамору посмотрел на неё со смутным весельем. – Только если ты меня не послушаешь. Остаток пути прошёл в тишине.

***

Йоко избегала свою семью первые несколько дней. В этом не было ничего необычного: они были достаточно тихой семьёй, предпочитая каждый свою собственную компанию. Хотя Йоко не могла сказать, было это по её желанию или её отец не мог видеть их больше чем несколько минут каждый день. Йоко родилась в ту неделю, когда бомбы поразили Нагасаки и Хиросиму. Она была рождена, когда война закончилась, а её отец вернулся домой лишь физически, но не ментально. Она была средним ребёнком, забытым ребёнком и ей это нравилось. Возможно, она не прожила войну, но пострадала от её последствий. Её мать и отец больше не разговаривали друг с другом, двигаясь подобно призракам по дому, который не был похож на дом. Когда её сестре Юки, старшей на десять лет, исполнилось восемнадцать, она вышла замуж и сбежала как можно скорее, оставив Йоко и её младшего брата Харуто жить с призраками. Когда Йоко исполнилось двенадцать, она узнала, что означает «камикадзе». Слышала, как это прозвучало в адрес её отца, как оскорбление. Слышала, как это бормотали на улицах, когда он проходил мимо. Ей было двенадцать, когда она узнала, что её отец вернулся с войны живым, хотя ему не суждено было это сделать. – Для меня было бы величайшей честью умереть за эту страну, Йоко-чан, – сказала её мать однажды вечером, когда расчёсывала её волосы, – твой отец вернулся домой. Полагаю, я должна быть благодарна за его возвращение, но он был пилотом-камикадзе – ему суждено было умереть. Йоко не ответила. Свеча рядом с ней замерцала, когда она увидела, как её отец прошёл мимо двери. Его лицо было изможденным и впалым. Она хотела сказать, что он не вернулся, но не могла.

***

И её отец исчез. Странно, думала Йоко, что технически она умерла раньше него. Они оба пережили то, чего не должны были пережить. Это было странное чувство. Они сразу узнали, когда он умер. В доме было так тихо, что гулкий выстрел прозвучал так, словно произошел прямо рядом с ними. Йоко почувствовала вкус острой и густой крови в воздухе ещё до того, как увидела тело. Услышав тихие, как всегда, шаги проходящей мимо матери, Йоко открыла своё окно. Она прижала кулак к своему рту, чувствуя как клыки пронзают дёсна. Она выскользнула из дома, когда её брат начал плакать. Мамору встретил её в лесу, мельком взглянул на отчаяние на её лице и повёл в город. – Помни, – прошептал он ей на ухо, когда они в ожидании прислонились к стене, – Ты больше не человек. Ты хищник, и это твоя добыча. Когда Йоко вонзила зубы в шею человека, она удивилась, почему кто-то пытается сопротивляться этому. Это было сильное чувство – держать обмякшее тело в своих руках. Она только что убила взрослого мужчину. – Это было приятно, – оскалилась она, облизывая губы. Он улыбнулся и кивнул: – Да, – и стал серьёзным: – Но не позволяй этому взять верх над тобой. Не становись монстром, за которого тебя выдают. – Я только что убила человека. Но она поняла.

***

Юки не было на похоронах. День был ясный: без дождя, но и без солнца. Лишь угрюмый серовато-синий, когда его тело опускали в землю. Пришло не очень много людей. Они называли его трусом. Она догадывалась, что самоубийство имеет значение только тогда, когда оно касается страны. Её мать не плакала. Когда гроб закапывали, её лицо было торжественным и меланхоличным. – Пойдем, Йоко-чан. Я голодна, – она взяла руку своей дочери в свою, и они вместе спустились с холма. Йоко задавалась вопросом, как отреагирует её мать, когда поймёт, что её дочь не сможет умереть, не сможет стареть и не прославит свою семью. И обнаружила, что ей всё равно.