Ровно три перекрёстка

      Говорят, если в мире находится человек, в котором ты увидишь своего – тебе повезло.       Говорят, если встретил своего, хватай и беги.       Говорят…       Осень, развалившаяся на диване и не оставляющая шансов хоть как-то пристроиться рядом, не говорила ничего. В её глазах пляшут черти, а бутылка в тонких пальцах почти пуста.       Говорят, вампиры не пьют алкоголь. Мол, спирт выжигает их изнутри. Осень шлёт всё это нахер, заливаясь время от времени чем-то высокоградусным и затаскивая собственную внучку к себе на колени.       Трудоголичка-мать, с трудом заснувшая час назад, ничего не слышит. Никто в их доме ничего не слышит. Только тётка Мария, в своё время и обратившая Осень, косится на следы укусов на тонкой шее и фыркает раз от раза. Доставшийся ей по наследству от матери пофигизм она применяет всегда и везде. Иначе помешательство этой же матери пережить было нельзя.       Огненно-рыжая красавица Осень, зеленоглазая чертовка, крутившая романы со всеми в их городке, успела в своё время сорвать куш: только приехав в город, выскочила замуж за вдовца с двумя детьми и пачкой денег, отстроила дом, доработалась до шеф-повара в местном ресторане, родила ему ещё троих дочерей, а потом, стоило дражайшему муженьку уехать на кладбище, достала старое коктейльное платье и пошла по рукам. Но, стоило отдать ей должное, все дети были обласканы и жили в достатке. Свой семейный долг Осень отдавала с блеском.       После мужа её любовниками и, в основном, любовницами не побывали только целомудренные серые мыши, не выходящие из дома. Обворожительная и снова свежая, как девица на выданье, Осень привлекала всех своим обаянием и кокетством, затаскивая в постель любого желающего.       Пламя костра в дремучем лесу.       Дома Осень была другой: готовила семейные ужины, помогала младшим с домашней работой, копалась ранним утром в маленьком садике, где за помидорами и паприкой в углу росли магические травы.       Валерия помнила её такой: тёплой, уютной и время от времени танцующей на заднем дворе в одной простыне, окружённой пряным дымом горящих трав.       Мать почти что принесла её в подоле. Взрослая, озлобленная на весь мир карьеристка, не видящая ничего дальше своей журналистской карьеры и написания романов для взрослых по выходным, напилась на корпоративе и переспала в туалетной кабинке с каким-то хахалем. Мать никогда её не хотела. А вот бабушка в Валерии души не чаяла.       Сейчас тётка хмыкала и рассказывала, как носилась Осень с очаровательным комочком, который потом вырос в Валерию, читала книги, первой подрывалась по ночам и ходила на прививки, держа маленькую ручку в своей, большой и сильной. Как из этой любви, трогательной и семейной, родилась больная: горячая, гнилостно-похотливая и верной полумёртвой собакой таскающаяся по следу – не знал никто.       Осень, торжествующе празднующая свою семидесятилетие как очередное совершеннолетие, окуривает дом смесью дурманящих трав, путающих мысли, и впервые затаскивает плохо соображающую внучку себе на колени. Самой Осени мало всех этих отваров и настоек, чтобы потерять голову, но она тычется носом в тёплую, живую, шею Валерии и пьянеет от запаха. Как будто ей снова двадцать и всё в первый раз.       Валерии пятнадцать, но никому вокруг нет дела, что к ней под платье лезет родная бабушка. Ей и самой-то практически всё равно. Осень не старела и не менялась, обзаводилась привычками и бросала их, меняла партнёров как перчатки: была неизменной константой в жизни, странной опорой и одновременно самым слабым участником жизненной постановки. Валерия не считала её родной. Хотя их прямое родство сложно было отрицать.       Когда на следующее утро они просыпаются полуголыми на одной кровати, Валерия кричит. Разбуженная Осень прокручивает в голове вчерашний вечер и понимает: ничего не было. Она сообщает об этом, успокаивая внучку, и идёт вниз варить кофе. Ничего как будто и не изменилось. Однако Осень никому не признается, что видела достаточно, чтобы изменилось всё подчистую. Проницательная дочь, Валерьина тётка, стукает клыками о кружку и глотает слова сарказма напополам с горячим чаем. Мать часто вляпывалась во всякое, и наблюдать за этим было своеобразным удовольствием.