Он

      Тик-так       Тик-так       Тик-так       Он молча вслушивался в монотонное тиканье часов. Пустым, как лист бумаги перед Ним, взглядом Он смотрел на трясущийся карандаш. Рука, державшая карандаш, дрожала.       В Его голове проносились легкие смутные образы — идеи. Они всегда казались Ему такими блестящими, гениальными, но чем они на самом деле являлись? Пустым звуком, жалким пшиком.       Кап-кап       Кап-кап       Кап-кап       За окном так же монотонно, как часы, закапал дождь. Низкие серые, будто Его комната, угрюмые толстопузые господа уплывали нести свои выделения в чужие дали.       Обычно в такую погоду идей становилось настолько много, что Он не успевал даже черточку сделать, как бешеный вихрь из смутных образов сбивал Его руку.       Но сейчас всё было по-другому.       Теперь Он тихо сидел. Он ждал. Ждал, когда пройдёт эта буря в Его голове. Не было больше того безумного лихорадочного огня в глазах, не было больше той торопящейся разгоряченной руки, не было больше той радостной улыбки.       Теперь Он всё осознал. Он — бездарность. Ему незачем пытаться. Ему ничего не светит. Каждый Его рисунок, сначала казавшийся Ему идеальным, достойным внимания и рукоплесканий, при повторном просмотре был для Него не более чем обычным мусором на улице.       Все Его воздушные замки, которые Он строил и в которых жил в течение семнадцати лет, мгновенно испарились. Он вкусил горькую реальность. Он осознал, каким наивным ребёнком был всё это время.       После того как Он сказал матери, что хочет поступить в художественный институт, Его высмеяли, и Ему четко сказали, что Он пойдёт только туда, куда Он точно не захочет: в медицинский. Сколько бы Он ни препирался и не возражал против такой участи, Его не желали даже слышать. Его жизнь была предрешена не Им самим.       Вчера Он показал свои рисунки друзьям. Они лишь натянуто улыбнулись и сухо сказали: «Вау, молодец», после чего мгновенно сменили тему разговора.       Он попробовал показать наброски сестре, но та сказала, что слишком занята, чтобы смотреть на Его каракули.       И вот Он сидел и глупо смотрел на руку. И вот Он, ребёнок, который в полной мере ощутил безразличие людей. И вот Он, человек, который осознал бессмысленность своего существования. И вот Он, почувствовавший доселе неведомое Ему сильнейшее чувство и инстинкт любого мыслящего создания — страх.       То был страх перед смертью и перед жизнью. Он боялся умереть и быть навсегда забытым. Листая ленту в соцсетях, Ему постоянно попадались суперзвёзды и блоггеры. Читая учебники по истории, Он постоянно видел великих полководцев, легендарных ученых и изобретателей, мудрых и не очень правителей и, конечно же, признанных творцов, чьи произведения знает каждый. И Он завидовал им. Он завидовал тем счастливчикам, вошедшим в историю человечества или получившим краткий миг славы.       Но как мог прославиться Он — ничтожество во всем? Что Он был бы в состоянии сделать? Каким образом Он смог бы дать знать о себе людям? Отсюда и рождался Его страх жизни, ведь у Него не было каких-либо талантов или способностей хоть к чему-то. У Него не было трудолюбия, что есть у упорных людей. У Него не было смазливого личика, что так нравится девочкам в Его классе. У Него не было здоровья, позволявшего не лежать каждую неделю в кровати, из-за чего Он не мог хоть немного подкачать свое хилое тело. И поэтому единственное, что мог этот закомплексованный и нерешительный подросток, — это творить. Выражать всю свою накопившуюся боль от многолетних издевок той самой и от самокопаний в картинах. А когда под рукой не было ни ручки, ни карандаша, ни кисти Он рисовал своей же кровью. Резал бедро, чтобы порезы никто не обнаружил, первым попавшимся предметом, кусал пальцы до крови, рассекал губы — проливал кровь любым способом, лишь бы только не закричать от всепоглощающего отчаяния и всё усиливающегося чувства безнадёжности.       И Ему казалось, что Он создавал шедевры. Будто бы Его истеричная мазня должна занимать почетное место среди истинных произведений искусства. Он так наивно считал, что выраженные на бумаге эмоции действительно являются чем-то стоящим внимания.       Но что теперь Ему делать? Продолжать волочить своё бессмысленное существование на этой насквозь прогнившей земле? Тащить бессильное тело за материнскими желаниями? Таскать бестолковые надежды по руинам воздушных замков? И на что? Вся Его жизнь растоптана.       Но такова реальность. И Он должен повзрослеть, чтобы снова обрести смысл. И Он должен идти на поводу других, чтобы выжить. И Он должен просто принять это.       Должен.       Должен.       Должен.       Повторяя эти слова себе, как мантру, Он отбросил в сторону карандаш и бумагу вместе со столом и сжался в комок, пытаясь смириться со всем этим.       — Что это у тебя там за шум? — послышался недовольный голос из-за закрытой двери.       Этот голос. Этот ненавистный отвратительный голос. Настолько же омерзительный, насколько и его хозяин. Гнилой. Эгоистичный. Считающий, что жизни других принадлежит только ей. Ведущий себя как ребёнок с телом взрослого. Верящий только своим таким же тупым подружкам и желтой прессе. Самый отвратительный для Него голос и его хозяин.       Лучше бы этого голоса не было. Лучше бы ее не было. Лучше бы всех ее терпящих идиотов не было. Тогда этот мир стал бы хоть на чуточку чище.       И тут у Него мелькнула мысль. Смертельная мысль. Абсурдно смертельная. Но тогда Его не волновали последствия. Он жаждал только исполнения этой мысли, видя в ней спасение.

Он взял нож.