Очки-сердечки

Они вдвоем – одно сплошное клише подростковых сериалов про любовь на нетфликс. Их знакомство это та самая ужасная классика любовных романов, что блевать тянет. Потому что один – сплошное счастье был, красивый до умопомрачения, умный, до глупого наивный и до безумного смелый, а второй – воплощение комплекса бога с сарказмом льющимся отовсюду, желающий доказать всем, кому только можно, что жить нужно правильно – через призму боли. Он, второй который, до сих пор помнит их знакомство и как зацепился глазами за яркую невероятно заразительную улыбку в центре чужой гостиной, сияющие глаза и чертовы очки-сердечки. Думал сначала, что померещилось, но нет, этот парень и правда выглядел ужасно наивно и по-детски с этими своими яркими глазами-полумесяцами, искренними широкими улыбками и очками. Если честно, то Юнги, Мин Юнги, поняти не имеет почему он вообще тогда подошел к этому большому ребенку. Может, он просто хотел научить его жить? А может просто с ума сошел, никто так и не понял. Но тогда, насколько Мин знает, на той вечеринке, паренек отдал ему свой первый поцелуй. Вот же глупец, просто взял и отдал что-то столь сокровенные какому-то первому попавшемуся человеку с глазами полными отвращения ко всему его окружающему и ненависти ко всему глупому. К Чимину в том числе. Мин хорошо помнит даже их разговор первый, самый глупый и странный. Он тогда просто подплыл к парню, который в какой-то момент тоже глядел на него не сводя глаз. И заговорил Мин тогда тоже первым, вызвав смех, чистый такой, искренний. — Такие как ты не ходят на вечеринки. Чимин тогда глазами своими полумесяцами впился в его омуты черные, желая разглядеть то, чего не было. — Хочешь сказать, такие как я не живут? И снова рассмеялся, да так, что даже на Миновом лице тень улыбки блеснула, но тут же пропала. Не для этого он подошел, не для этого начал разговор. Но глядя на свое отражение в очках он забывает обо всем. Не специально, нет. Чимин кстати, эти очки-сердечке носил почти всегда, выглядя как какое-то божество любви, собирал вечно вокруг себя кучу народа, а Юнги стоял рядом и тупо ревновал, потому что Чимин, Пак Чимин, ему принадлежал. Был его маленькой милой и безумно хрупкой фарфоровой куколкой, которую следует научить хоть чему-то в этой жизни, пока на действительно плохих людей не наткнулся. А то там, глядишь, и ничего от этого Чимина и не останется, лишь имя да личико безумно красивое. Нежное такое, чуть детское, но невероятное, даже волшебное – с легкой припухлостью в щеках, аккуратным маленьким, как весь он целиком, носиком и чертовски грешными пухлыми губами, которые не то что целовать хотелось – их хотелось терзать до кровавых ранок, кусать. Они были теплыми, мягкими, сладкими и ужасно податливыми, Чимин всегда отдавал инициативу в чужие руки – ему нравилось быть явно ведомым, даже без попыток занять чужую позицию. И Юнги считал это слабостью, глупостью. Еще более отчетливо, чем чужие губы, он помнит их первую ночь. Помнит, как парень сказал, дрожа голосом, что доверяет и полностью полагается на Мина. Глупый, глупый мальчишка. Юнги ему тогда так и сказал – что он глупый, раз так просто кому-то доверится может. А тот просто мягко улыбнулся, соскальзывая на чужие колени и сказал легко, словно ничего это и не значило вовсе: — Ты не кто-то, хён, — и Юнги может поклясться, что видит блеск слишком ярких чувств в чужих глазах в эти мгновения. — Ты не кто-то. Ты особенный, — и Мин почти хочет рассмеяться, но сдерживается. Мальчишка то может и прав, но особенный Юнги в другом. В своей особенной жестокости. Тогда Юнги правда приложил все свои силы, чтобы не рассмеяться, а сейчас не смешно от слова совсем. Он правда стал для этого парня особенным, исключительным мудаком. Коим, наверняка и является по жизни, раз так легко разбрасывается чужими сердцами, чувствами. Так легко заставляет кого-то ошибиться и потерять все. Сам ошибается и других следом тянет. Вероятно, нужно было остановится и подумать когда эта мысль впервые закралась в голову его крашенную. Но он этого не сделал. Рассмеялся в лицо той глупости несусветной и пошел дальше по своей дороге. И пожалел, что когда-то не послушал самого себя. Как бы кто ни отрицал – это важно. Уметь прислушаться не только к окружающим, но и к себе самому. Чтобы услышать тревожный звоночек и тут же все исправить. Хотя бы попытаться отговорить себя. Он помнит тонкую гладкую кожу, которой никто не касался, помнит каким Пак был отзывчивым и чувствительным, поддаваясь на все ласки, отдавая себя полностью. Помнит как болезненно морщился во время растяжки и как в его глазах заблестела вселенная, стоило найти простату. Помнит как легко на нем можно было оставить следы и подчинить себе, помнит высокие красивые стоны, распахнутые в немом вскрике чувственные упругие губы. А еще он помнит счастье, которое блестело на дне его глаз, помнит нежную улыбку, подаренную тому, кто заслужил ее меньше всех других. Помнит аккуратные мягкие касания к своим волосам и тихое, едва слышное сопение. Помнит каждую деталь, которую только может запомнить. И ему каждый раз непонятно почему он помнит. Почему хранит каждую, даже самую легкую улыбку, почему старается, хоть и со стороны, но наблюдать за ним, чтобы если что, не подпустить к нему кого-то плохого. Почему когда-то купил его ванильные духи, почему до сих пор ими пользуется и старается как можно сильнее вдохнуть этот запах, запомнить каждую его нотку. Юнги этого не понимает. Себя тоже. А если говорить совсем честно, то он не понимает себя по еще одной простой причине – он запросто может полностью рассказать их историю, во всех подробностях. Во всех мелких, незначительных деталях. Может рассказать сколько времени в день Чимин проводил со своим лучшим другом, как долго смотрел на него, на Юнги, как воодушевлялся когда садился готовить задание на будущее занятие – все, абсолютно. Он запомнил все это, только вот непонятно зачем. Хотел досконально изучит жизнь Пака? Так зачем тогда он его оттолкнул тогда, разрушил все сам, одним решением? И если бы он разрушил только их отношения было бы проще. Хотя и этого он не знает, вероятно, было бы так же больно. Юнги вообще был уверен, что жить, зная, что везде тебя может поджить очередная порция боли – правильно. Но сейчас ему кажется, что это не так. Сейчас это невыносимое чувство буквально сжирает изнутри – он разрушил свои отношения, дружбу Чимина с его другом, наивность детскую его и очки-сердечки. Очки-сердечки это то, что он ненавидел в младшем больше всего и до сих пор, вроде как, ненавидит. Он уже ни в чем не уверен. Потому что помнит как они разбились. Как встретились с холодной бетонной стеной и разлетелись на тысячи осколков острых. Как и сердца их тогда. Юнги в тот день решил, что слишком уж он задержался в этих отношениях, которые начал просто чтобы научить жить. Слишком задержался в уголке наивности, счастья и больной первой любви. Он тогда думал, что поступает правильно, что так и надо. Начал сомневаться только когда в непосредственной близости оказалась чужая постель, а тело, не чиминово, начало просить больше, когда чужие пальцы пальцы уже были в его штанах. Тогда в голове мелькнуло, что надо все это остановить и просто поехать встретить парня из универа. Вернуться в обычную жизнь, которая счастливым делает. Тогда Юнги уже понял, что больно сделает не только Чимину. Да было уже поздно. Парень этот, который имел совесть называть себя лучшим другом Пака после того, был, если честно, не очень. Совсем не во вкусе Мина, хотя у него никогда не было особого вкуса ни на парней, ни на девушек. Он был слишком смазливым, с крашенными яркими волосами, большим количеством косметики на лице и в слишком обтягивающей одежде. Юнги такое не нравилось. Ему нравился Чимин. С этой его красивой детской припухлостью в щеках, миниатюрностью и искренностью бьющей из него как из фонтана. Чимин был и останется для него особенным. В ту ночь Юнги впервые за весь год отношений с Паком взял в руки сигареты. Чимин не любил запах табака, его сразу начинало мутить и Мин бросил тогда сам не зная почему. А потом стало поздно думать о последствиях и он просто выкурил за ночь целую пачку. Пожалел ли он тогда, что сорвался? Нет. Потому что жалеть уже было о чем. Мин впервые возненавидел себя за то, как поступил с человеком, который был ему, фактически, ни кем. С человеком, который подарил ему самый незабываемый год жизни. Юнги ту ночь провел в созерцании города за пределами балкона высотки, мечтая только о том, чтобы оказаться за перилами и пролететь все двадцать три этажа, одним махом все закончив. Но так и не решился перейти ту невидимую грань. А на следующий день потерял еще одного близкого человека. Потому что Хосок уже знал, что произошло и если раньше он закрывал глаза на чужие проступки, то в этот раз просто кинул на него взгляд и сказал впервые настолько серьезно, что Мин снова готов был молить о прощении. — Это подло, Юнги. И после этого Чон ушел, не оставив ни единого шанса искупиться. В ту ночь и он, и Чимин потеряли двух близких людей, потому что ему просто захотелось научить парнишку жить. Как же отвратительно. С того дня прошел год. Год самоуничтожения, ненависти ко всему вокруг. И если прошлый год Юнги смело называл лучшим в своей жизни, то этот он назовет худшим. Потому что до этого он не знал жизни с Пак Чимином, мальчиком носящим очки-сердечки и розовые свитера, а теперь знает, что жизнь с ним, с самым прекрасным человек в этом мире, лучше всего на свете. И даже очки-сердечки и детская наивность его не портили. И ты вроде бы добился своей цели, Мин Юнги. Он ведь теперь не наивный ребенок и знает, что такое боль. Так что же не так теперь?