104

— Да, мам, я уже на вокзале. Хорошо, я позвоню, как заселюсь. Конечно, не переживай, — гул поездов и крики людей смешались в одну сплошную грязную кашу в темноволосой голове. Из динамика не переставали доноситься взволнованные напутствия матери. — Не забудь перезвонить, Феденька, я очень переживаю! — и парень, кажется, даже почувствовал, как мать театрально схватилась за сердце, пусть и ни капли наигранности в этом не было. Мария с самого детства и до сих пор была безумно впечатлительной и безмерно мягкой. — Я всё прекрасно понимаю, мам, можешь не беспокоиться, — и, даже не успев или не желая дослушать, парень сбросил вызов. Уставший выдох Фёдора был ничем по сравнению с кипящей жизнью на вокзале большого города. Он вышел с перрона, прошел муторную проверку багажа и снова оказался на свежем воздухе. Несмотря на бьющее по глазам солнце, было прохладно. Волосы смешались в непонятную кучу от ветра, периодически загораживая обзор. Дойдя до парковки, парень словил такси и, назвав адрес, плюхнулся на заднее сиденье. Под маты водителя не самой понятной национальности Фёдор скучающе смотрел в окно. Пошарпанные дома, явно поставленные здесь ещё до объединения СССР, навороченные новостройки и торговые центры мелькали разноцветными пятнами. После очередного мата от таксиста они встряли в пробке. Вот тебе и лишняя свободная минута. И пусть первоначальное раздражение от потери времени из-за непредвиденных обстоятельств быстро сменилось смирением, ругательства водителя надоедливым роем жужжали под ухом. Время тянулось будто бесконечно. В медленно движущемся такси Фёдор сидел, уткнувшись в окно, наблюдая бесконечный ряд машин со всех сторон. Странный ремикс из подборки «Песни в машину хиты-2010» колотил по ушам набатом. С каждой минутой пробка казалась все более удушающей, словно время здесь замирало, а вселенная требовала от него терпения. Невольно заглядевшись на разношёрстные пятна города вокруг, парень с головы до пят погрузился в свои размышления. Он вдруг ощутил, как волнение и суета повседневности начинают уступать место внутреннему спокойствию. И, возможно, сидя в этой машине, он проведёт свои последние минуты, задохнувшись липкой, впитавшейся в кожу духотой или ядрёной вонючкой, украденной на бичевском базаре. А может, в этот момент в маленькую машину такси заедет пьяный водила, и его расплющит, размазывая между сиденьями худое тело и окрашивая органами тёмно-серую обивку салона автомобиля. И, как теперь казалось Фёдору, его положение здесь, в этой мучительной пробке, не такое уж и плачевное. «Может быть, так и ощущается новая жизнь,» — подумал Фёдор, пытаясь заглушить рой мыслей, разглядывая здания и машины.

***

– Алло, да, мам. Да, я уже в общежитии. Пока что всё в порядке. Мам, я только заселился, ещё ничего не произошло, как хорошего, так и плохого. Конечно, люблю тебя. Давай, позже созвонимся, – Фёдор снова сбросил трубку, не дав матери договорить. С протяжным стоном он плюхнулся на кровать, от чего та заскрипела и угрожающе треснула. «Один из лучших ВУЗов страны и такое отвратительное общежитие,» – нахмурился он, осматривая обшарпанные стены с отлетающей краской подъездного цвета. «Как будто в бичатнике,» – брезгливо сощурился парень. Помимо самого Фёдора в комнате жили ещё два парня, которых он пока что не видел. На одной кровати царил полный порядок: идеально ровно заправленное одеяло, взбитая подушка, ничего лишнего. В то время как на соседней кровати красовалось кубло из одежды, одеяла и какой-то мелкой канцелярии. Лицо Фёдора снова скривилось в брезгливом отвращении. «Живут же свиньи». Усталость после долгой дороги всё-таки взяла своё, и, надеясь, что он просто на минуту прикроет глаза, Фёдор облокотился затылком о стену, кожей головы чувствуя приятную прохладу. Очнулся парень, когда за окном уже была темень, а рядом кто-то шушукался. Сознание возвращается не сразу, словно всплывая из густой, тягучей патоки. Сначала – смутное осознание того, что он вообще существует. Затем – невнятные сигналы тела: свинцовая тяжесть в конечностях, затекшая шея, протестующая против любого движения. Мир проникает в сознание сквозь завесу липкой духоты, которая ощущается почти физически. Первое, что Фёдор чувствует – это зуд. На щеке отпечаталась предательская складка подушки, на которую он всё-таки во время сна благополучно перебрался, и кожа под ней нестерпимо чешется. Пальцы неуклюже тянутся к лицу, чтобы хоть как-то облегчить страдание, но каждое движение отзывается острой пульсирующей болью в висках в желании содрать кожу с щеки. Голова раскалывается, словно внутри неё усердно колотят молотком, причем каждый удар приходится точно в глазницы. Одежда… О, Господи, одежда, он же так и не переоделся. Она противно прилипла к коже, словно покрытая слоем засахаренной воды. Футболка предательски вжалась в спину, создавая ощущение, что на него накинули мокрую тряпку. Джинсы безжалостно впиваются в бедра, напоминая о неудобной позе, в которой Фёдор умудрился заснуть. Всё кажется слишком грязным, пыльным, словно он провалялся в песочнице пару часов. Волосы сбились в пряди, прилипнув к шее и щекам. Во рту – отвратительный привкус затхлости и полупереваренной еды. Кажется, что даже воздух, которым он дышит, спертый и нечистый. Попытка подняться превращается в мучительное испытание. Затекшая шея издает жалобный хруст, а ноги, словно ватные, отказываются слушаться. Каждое движение отзывается новым приступом головной боли. Тело протестует, умоляет вернуться в блаженное небытие сна, но сознание уже окончательно вернулось, и игнорировать физические страдания больше не получается. В этот момент единственное желание – это смыть с себя эту грязь и липкость, прогнать головную боль и вернуться к нормальной жизни. Но для начала нужно просто заставить себя встать и дойти до душа. Это, пожалуй, самое сложное. Кровать под ним, казалось, скрипела от каждого вздоха, от чего боль снова предательски застучала в висках, с новой силой разливаясь по всему телу. Всё вокруг казалось сюрреальным. Взглядом покрасневших, опухших глаз Фёдор метнулся к источнику шума. – Сосать, петушара! – внезапно, впервые за всё это время громко, до этого Фёдор бы точно проснулся, крикнул один из парней, кидая козырную карту, отбивая ход противника. Две фигуры сидели на той самой идеальной кровати, играя в карты, возможно в покер? Фёдор не знал и знать не хотел. – О! – очнулся победитель, – Привет, – улыбнулся тот, вставая с кровати и подходя к ещё не успевшему прийти в себя Фёдору. – Я Дазай, для близких Осаму, – удивительно невинно улыбнулся высокий шатен, протягивая руку для подтверждения их знакомства. И, на удивление, эта перебинтованная рука, с едва заметно торчащими из под длинного рукава картами, явно спрятанными от оппонента, выглядела самым чистым, что могло бы быть в этой комнате. – Для близких ты пидорас, – фыркнул рыжий парень, сидящий на кровати. – Я Фёдор. Очень приятно познакомиться, – попытался выдавить из себя подобие улыбки он, но не пожимая протянутую ладонь, создавая неловкую заминку между ними. На удивление, этот «Дазай» выглядел опрятно, пусть, может, ему показалосьх?, какой-то неприятный запах исходил от него. – А это Чуя, – кривая улыбка расползлась на тонких губах шатена. Названный «Чуя» просто махнул рукой в знак приветствия. Фёдор кивнул ему, прокручивая каждое слово и жест людей, с которыми он теперь будет жить ближайшие пару лет минимум. Фёдор встал, кровать скрипучим бедствием преследовала каждое его движение. Достоевский уже в сотый раз пожалел, что пошел на вышку, а первый учебный день ещё даже не начался. Надо было оставаться в родном городе, мама с папой бы однозначно организовали ему безбедную жизнь до самого конца. Но нет же, полез куда не просят. – Боже. Здесь все спят на этих подобиях коек? – недовольно пробурчал он себе под нос, потирая затёкшую поясницу, на что услышал смешок со стороны одного из соседей. – Уу, а у нас здесь, видимо, элита, привыкшая жить в комфорте, – ядовито усмехнулся Дазай, – Но, если всё-таки захочешь сменить кровать, то только за свои деньги. – Ага, а потом выселят, и единственную нормальную кровать во всей общаге оставят здесь, под предлогом имущества ВУЗа, – фыркнул рыжий, переводя взгляд карих глаз на Фёдора, – Здесь так девчонку с третьего этажа облапошили. Она сделала в комнате ремонт за свой счет, а её выселили и поселили туда дочку ректора. Достоевский нахмурился. О более отвратительных условиях проживания он, конечно, слышал, но не ожидал столкнуться с ними лично. Размяв застоявшиеся мышцы, парень окинул своих соседей осоловелым взглядом, дремота всё никак не желала отступать. – Тогда сейчас схожу в душ и нормально с вами познакомимся, все "за'? Получив в ответ одобрительные кивки, у Дазая, казалось, чуть не отлетела голова, пока тот кивал, он потянулся к спортивной сумке, выуживая оттуда полотенце, которое накинул на плечо, и небольшую косметичку с принадлежностями для душа, и кивком попросил проводить до душевых. Вызвался, на удивление, Осаму. Глупые тапочки в виде розовых зайцев нелепо красовались на длиннющих ногах соседа, на что Фёдор лишь отвёл от них взгляд. Осаму, заметив выражение его лица, лишь усмехнулся. Терпения японца хватило ровно на четыре шага. – Ты не отсюда, да? – беззаботно улыбаясь, завел разговор Дазай. – Ага. Ты тоже не отсюда, как и Чуя, – скупо отозвался Федор, но, услышав смех над ухом, перевел взгляд на парня. – Думаешь? – хихикнул Осаму, прикрывая забинтованной рукой удивительно ровный ряд зубов. Все-таки многонациональная страна, здесь и узкоглазых и криворылых встретишь, так что однокурсники азиаты его совершенно не смущали. – Жаргон, – коротко и по делу - в этом весь Достоевский. – Оо, как скажешь. Дальнейший путь до душевых, находящихся в конце этажа, прошёл в молчании. Половицы периодически скрипели под весом двух тел, идущих на расстоянии метра друг от друга. Фёдору показалось, или с каждым шагом Осаму оказывается всё ближе? – Холодная вода по выходным ржавая, а горячую включают только с шести до десяти вечера. В третьей кабинке сломан кран, поэтому туда можешь даже не заходить, в душе ходи только в тапочках, – оживлённо, почти радостно, начал рассказывать Осаму, но, поймав на себе вопросительный взгляд, на секунду замолчал, после чего заразительно усмехнулся, щуря тёмно-карие глаза. Казалось, что зрачков в них совершенно не было, но когда тусклый свет мерзко-жёлтой лампы попадал на лицо японца, в его глазах играл янтарь, так идущий его самодовольной физиономии. Фёдор с самого начала отметил, что Дазай очень симпатичный для парня, – Уборщицы постоянно сталкиваются с чьим-то говном посреди душевой и спермой, размазанной по стенам, ну, если ты хочешь подхватить как минимум грибок, то всё в твоих руках. Лицо Достоевского скривилось в ещё большем отвращении, на что Осаму звонко рассмеялся, чуть ли не складываясь пополам. Он и до этого всегда брезговал общественными душевыми, сейчас же отпало малейшее желание даже находиться вблизи этого адского места в радиусе километров так трёх. – Да ладно тебе, всё не так уж и плохо, зато вышка будет, – беззаботно пожал плечами японец, – Ладно, не буду подглядывать, ополаскивайся. Мы с Чуей пока поищем что-нибудь к чаю, – на прощание махнул он рукой, оставляя Фёдора в гордом одиночестве. От рассказанного соседом находиться в этой душевой стало совершенно невыносимо, но, пересилив себя с огромным трудом, Фёдор разделся, оставаясь в простых резиновых тапочках, и встал под струи холодной воды. В душе он чувствует себя не лучше. Обшарпанная плитка, налёт плесени в углах, чужие волосы в сливе — всё это вызывает у него приступы жуткой тошноты, ядом протравляя желчь и подкатывая к глотке. Корень языка чесало, а под язычком, до отвратительной, прошибающей дрожи, посасывало от сдерживаемой рвоты. Капли врезались в тонкую, почти аристократичную кожу, обжигая холодом. Худощавая, длинная, словно Фёдор и не человек вовсе, а персонаж детских страшных историй, с тонкими пальцами и выступающими рёбрами, фигура упорно стряла под ледяной водой. Не прошло и пары секунд, как зубы Фёдора стиснулись, периодически стуча друг о друга, а кости будто кололо миллионом игл. Шумно выдохнув, парень прикрыл глаза. Голова разболелась пуще прежнего — за это он и ненавидел спать днём. Простояв под душем несколько минут, Фёдор быстро выскользнул из-под него, словно убегая от смертельной опасности, кутаясь в полотенце, всё ещё стараясь ни к чему не прикасаться и не задерживать взгляд на чём-либо дольше, чем на полторы секунды. Кожа словно стала чувствительнее в миллиард раз, от чего вся раскраснелась, и каждое прикосновение полотенца отдавалось едва ощутимой болью. Наконец, натянув на себя свободную футболку и широкие домашние штаны, Достоевский медленно вышел из душа. Несмотря на пережитый только что холод, в сон всё равно клонило нещадно. Половицы неустанно скрипели под чавкающими от влаги тапочками, всё было таким раздражающим, грязным и противным, что Фёдору уже почти стало плевать на это образование. Хотелось домой, там тепло, там чисто, там никакая древняя лампочка не мельтешит мигающим светом перед глазами, вызывая новый приступ боли. Старая дверь с потёртым числом 104 стояла перед глазами Достоевского. В некоторых углах дерево взбухло от старости и влаги, как будто то было и вовсе не дерево, а перекрашенный под него картон. Ручка скрипнула под прикосновением Фёдора, когда он открыл дверь. В комнате было намного теплее, чем во всём общежитии вместе взятом. Почти как дома. За импровизированным столиком, состоящим из двух сдвинутых тумбочек, древесина которых, изъеденная временем, покрыта царапинами, в которых застряла пыль и въевшиеся жирные пятна, они почти невидимы, но Фёдор их чувствовал, сидели соседи, опять горячо о чём-то споря, но их дискуссию, по ощущениям почти переросшую в драку, прервал вошедший в комнату Фёдор, на которого уставились две пары карих глаз. – Присаживайся, чувствуй себя как дома, – и Фёдора уже начинала раздражать эта извечная улыбка на смазливом лице Дазая. Шаги Фёдора были неторопливыми. Он встал, оглядев "стол" и стоящие на нём предметы. Пожелтевший от времени чайник, наполовину пустая пачка печенья, из которой так и норовили рассыпаться крошки, и кружки, тоже повидавшие не первый год. Поверхность пошарпанная, избитая временем, а на ручке будто виднеется пятно от жира. Фёдор, не прикасаясь, почувствовал, как чужие рты слишком часто контактировали с каймой, отчего на коже появились мелкие мурашки. Единственная пустая на этом "столе" кружка вмиг стала предметом тревоги и отвращения для Достоевского. Грязно. Парень шумно сглотнул и потянулся к своей сумке, доставая чайную чашку, привезённую с собой. – Брезгуешь? – внезапно прервав поток мыслей громкий голос отрезвил Фёдора. Ответом послужил лёгкий и дёрганный кивок. "Убрать-избавиться-помыть руки" — простой алгоритм действий Достоевского при любых некомфортных ситуациях. – Да ладно, я их мыл, – театрально надулся Осаму, но через секунду снова посмотрел на сидящего напротив них с Чуей парня. Чуя, казалось, вообще был далёк от всех находящихся в комнате. Пушистые ресницы рыжего парня мягко трепетали в свете жёлтой лампочки, отбрасывая кривые и дёргающиеся тени на лицо. Накахара впёрся взглядом куда-то между своих ног, приставленных к груди, и без того низкий парень стал выглядеть ещё меньше, хотя его мышечной массе позавидовали бы оба его соседа. Заметив, что от него негласно требуют хотя бы одной фразы, Фёдор хотел раствориться в комнате, слиться со стеной или койкой — плевать, лишь бы не открывать рот и не пытаться заполнить эту явно неловкую тишину. – А разве чайники не запрещены? – Голос предательски дрогнул, но ледяной тон сохранил свою неизменность. Влажные салфетки, антисептик, ещё раз салфетки… А он уже протёр руки? Ещё раз, влажные салфетки, антисептик… – О, это девчонки с пятого тайком привезли, мы иногда берём у них в долг, – пожал плечами Осаму, – А ты откуда вообще? – Москва. – Что-то ты совсем неразговорчивый, – заканючил японец, дуя тонкие губы. – Потому что человек хочет, чтобы ты от него отъебался, – фыркнул молчавший до этого Чуя, спокойно потянувшийся к чашке крепкого чая, про которую вспомнил неожиданно даже для самого себя, выплывая из пучины фантазий. На фоне послышались хныкающие и ворчливые звуки Осаму. – Вы на какой специальности? – внезапно заговорил Фёдор, прерывая их очередную перепалку. – Мм, я на режиссуре театра, – живо ответил Дазай, будто секунду назад не защищался от выкручивающего ему руки Чуи. – О. Не похож ты на гуманитария, – заинтересованно выгнул одну из тонких бровей Фёдор. Да. Осаму просто похож на долбаёба. – Нет, просто этот придурок в рандомную ночь решил, что он звезда театра и, как назло, он прошел внутренний конкурс на высшие баллы, – вместо Осаму ответил Чуя. – То есть это необдуманное решение? Вот... Просто так? – непонимающе фыркнул Фёдор, переведя взгляд на притихшего Осаму. – Не переживай, Достоевский, я прирождённый режиссёр! – парировал японец, снова так раздражающе натягивая этот до ужаса самодовольный оскал на лицо. И, возможно, этот разговор закончился бы взаимным унижением, если бы Чуя не дёрнул рукой, с глухим стуком ударив Осаму по бедру, отчего тот сразу же накрыл место удара обеими руками. – Чуя совсем меня не любит, – захныкал японец, потирая ушиб. Фёдору эта сцена показалась максимально отвратительной и мерзкой, но ни один мускул не дёрнулся на его лице. Их жизнь, их болячки, их бактерии. Кружка всё ещё пустая. Возможно, проживание здесь не будет таким уж скучным и однообразным, учитывая его, Фёдор не побоится этого слова, бешеных соседей. За наблюдением его мизофобия давала о себе знать чуть реже, чем обычно, что невольно расслабляло. Может, всё не так уж и плохо.

***

Пронзительный звон спасательной сирены ворвался в сон Фёдора, как заноза под ноготь. Он вздрогнул, спросонья не понимая, что происходит, отдёргивая руку от подушки. Сердце бешено колотилось в груди, словно перепуганный воробей, запертый в тесной клетке. – Осаму, блять, если ты сейчас же не вырубишь свою атомную войну, то я твою голову по стене размажу! – послышался рык с противоположной стороны небольшой комнаты, но обладатель такого интересного будильника так и не просыпался. Вчерашний сумбур переезда, бесконечная дорога, шумный вокзал, а потом это место… Общежитие. Холодное, пропитанное пылью, стариной и чужими запахами, оно слишком сильно отталкивало. Фёдор провёл пальцами по грубой поверхности кровати, покрытой пятнами неизвестного происхождения, пытаясь не скривиться, и нашарил телефон, чтобы посмотреть на время. Ломило всё. Каждую клеточку и атом тела. – Если тебе к первой паре, это не значит, что ты должен поднимать весь город! – продолжал злобно рычать Чуя, выключая чужой будильник и чётким ударом по голове разбудив Осаму. Волосы японца смешались в непонятное кубло от буйного сна. Глаза почти испуганно бегали и метались по стенам и углам комнаты. Неприятная боль в спине и тяжесть в ногах запульсировали при пробуждении, словно Фёдор провёл ночь не в постели, а на каменном полу. Это утро стало первым из многих в этой холодной, неопрятной комнате. Но в этой непривычной обстановке Фёдор чувствовал себя странно живым, хотя и в абсолютном отсутствии комфорта. Осаму разлепил глаза, соловьиным, теперь уже абсолютно пустым взглядом проходясь по комнате. Раздражённое: «Вставай, придурок, а то опять опоздаешь» послышалось на фоне. Фёдор попытался закрыть глаза, но зудящая боль в конечностях напрочь запрещала ему снова уснуть. – Чайник всё ещё у нас? – хрипло спросил Фёдор, будто кричал всю ночь, а не спал. Одеяло сбилось в ноги, а подушка была раздражающе тёплой. Достоевский уже ненавидел этот день. – Да, а Осаму как раз занесёт его девочкам. – Переться на пятый этаж? Чуя, ты монстр, – захныкал Осаму, всё ещё не желая расставаться с колючим одеялом, пока рыжий не сорвал его. Встать пришлось. Лёгкая, еле заметная улыбка тронула губы Фёдора, сам того не замечая, парень снова следил за перепалкой соседей. За окном едва начало светать, ещё совсем рано, несильный ветер трепал верхушки деревьев, отчего ветви периодически бились о стекло. Со стороны окна подуло, пусть то и было закрыто, отчего Фёдор поёжился, маленькие мурашки мгновенно покрыли его кожу. Оставшаяся до сборов на пары часть времени прошла вполне себе спокойно. Фёдор потягивал чай из вылизанной до блеска личной чашки, молча следя за: "Чуя, а где-, В тумбочке на второй полке, О, спасибо, а-, Ну ты глаза, блять, разуй, левее, Чуя, ты мой спаситель!". Как только Осаму вылетел за дверь, позже вернувшись за забытым чайником, Чуя и Фёдор столкнулись взглядами. Фёдор никогда не видел двух симпатичных людей в пределах одной комнаты. Ему казалось, будто он в фантазии тринадцатилетней девочки, за которой бегают красавцы, все как на подбор. Рыжие волосы спутались на сухих и секущихся концах, лицо парня едва заметно опухло после сна, а карие глаза смотрели не столько с интересом, сколько с молчаливым принятием. Чуя, в отличие от своего припадочного друга, не заваливал Фёдора вопросами, не пытался докопаться до его привычек, никак не комментировал постоянные протирания влажными салфетками каждой поверхности, с которой соприкасались сухие, потрескавшиеся руки Фёдора. Молча принимал всё как есть. В его глазах, помимо пустоты и замыленности, даже искрилось слабое понимание, что до безумия выводило Фёдора из себя. "Ни черта он не понимает". – Вы давно знакомы? – наконец нарушил он тишину, выводя Чую из подвисшего состояния. Тот едва заметно вздрогнул, словно от резкого удара, но в ту же секунду вернул лицу уже привычную отстранённость. – С Осаму? Ага, друзья детства. В соседних домах жили. Накахара громко отхлебнул дымящийся чай, и Фёдор невольно дёрнулся, морщась от мерзкого звука. Он тихо пробормотал что-то про необходимость проветривания комнаты, но Чуя этого не услышал — усталость словно вязла в каждом его движении. Комната казалась слишком тесной и душной. Фёдор уже несколько раз бросал взгляд на окно, собираясь открыть его, но каждый раз останавливался, словно боясь, что вместе с воздухом в комнату что-то влетит. Гнетущая усталость и явная, Фёдор скажет прямо, заёбанность, читалась в каждом взгляде и мелком движении Накахары. Он кивнул своим же мыслям, хотя в его глазах, неестественно отливающих красным, матушка всегда говорила, что это знак свыше, врачи говорили, что он ослепнет к тридцати, не было ни капли сочувствия — скорее, согласие, которое не требует слов. С громким стуком приземлив кружку с пожелтевшими от времени пятнами на дне на тумбочку, Чуя встал с кровати, на что та пронзительным скрипом запротестовала, вытягиваясь и хрустя, кажется, абсолютно каждым позвонком в его теле. Стало ясно: беседа окончена. Только сейчас Фёдора осенило, что он не позвонил матери. Мария наверняка не находила себе места, не могла уснуть всю ночь и поседела еще на несколько волос, зная, что её сыночек в другом городе совершенно один и не звонил ей больше пяти часов. Он уже предчувствовал все материнские причитания и ох'и. Взять телефон и набрать наизусть выученный, еще лет с восьми, номер пришлось через огромное "не хочу".

***

Парень честно каждый раз верит, что начнёт смотреть прогноз погоды на день, прежде чем выходить на улицу, но сегодня всё произошло как обычно. Стоя под крышей, у самого входа в университет, он нервно щёлкал и перекручивал колёсико старой зажигалки, на что та отвечала лишь мелкими разбегающимися искрами и мерзким запахом выходящего из неё газа под носом. Сигарета была безжалостно сжата зубами в ту же секунду, а зажигалка отправлена в карман штанов. Раздражённо цокнув, Чуя наконец-то вышел из своего убежища, в ту же секунду получая щедрую порцию капель в лицо. Дождь начался достаточно внезапно, особых намёков не было, небо было голубым и почти чистым, но ливень всё равно захлестал, словно специально, чтобы добить. Капли лезли в глаза, мешая видеть хоть что-то, кроме вмиг посеревшего неба и бесконечного потока воды. Чуя стремительно двинулся к автобусной остановке, чувствуя, как промокшая насквозь одежда прилипает к телу — холодная, грязная, словно вторая кожа, которую невозможно снять. Кофта, в секунду насквозь напитавшаяся влагой, тянула вниз, тяжёлая, будто свинцовая, штаны прилипли к ногам. Сердце билось слишком быстро — смесь усталости и злости на всё вокруг. Он хотел кричать, ломать, прогнать этот блядский дождь и всё, что с ним связано, но внутри была только пустота и раздражение, которое копилось, как взрывоопасный заряд. Мысли путались, перескакивали с одного на другое, словно бешеный поток. Чуя ощущал, как предательское последствие недосыпа сжимает грудь, мешая дышать, и каждое движение давалось с усилием. Вся эта грязь, холод и мокрота казались отражением внутреннего состояния — разбитого и злого. Он хотел только одного — чтобы всё это наконец закончилось. Чтобы можно было снять эту вымокшую до последней нитки одежду, лечь в тёплую кровать и забыть обо всём. Но пока дождь лил, а мир казался чужим и враждебным, он продолжал идти, не видя дороги под косой стеной дождя, сжав кулаки в карманах кофты. Автобусная остановка встретила его фырчащими бабками и орущими подростками. Среди этой невероятной композиции звуков, крика и кашля Чуя заметил мужчину рядом, который спокойно курил, не обращая внимания на ливень. Без слов, почти автоматически, он протянул руку с сигаретой, прося помощи. Незнакомец кивнул, поднёс зажигалку, и огонёк мигнул спасительной искрой. Наконец-то дым коснулся губ, и напряжение начало спадать. Чуя глубоко затянулся, позволяя яду разлиться по венам, забирая с собой раздражение и тревогу. Дождь всё ещё лил, но теперь он казался не таким удушающим — скорее, частью какого-то странного ритуала очищения. Автобус, в кои-то веки по расписанию, подъехал, и он почти спокойно шагнул внутрь. Чуя кардинально, блять, ошибся, думая, что, покурив, всё перестанет доводить его до дёргающегося глаза. Автобус был набит до предела — теснота давила со всех сторон, будто стены сжимались, не оставляя ни капли воздуха. Парень стоял у двери, прижавшись спиной к холодному металлу. Его промокшая одежда прилипла к коже окончательно, слившись с ней в одно целое, и каждый шаг, каждое движение превращались в мучение — ткань тянулась и скользила вслед за мышцами, оставляя за собой ощущение тяжести. Волосы тонкими прядями слились в единое целое с кожей, каплями стекая по лицу и отчаянно не желая поддаваться на нервные дёрганья руки, отчаянно пытающейся убрать лохмы с лица. Вокруг воняло потом, сыростью и затхлостью. Люди толкались, кидая косые взгляды и всем видом показывая своё отвращение к каждому человеку, находящемуся в автобусе. Его нервы на пределе — каждое прикосновение, каждый толчок вызывали новый всплеск раздражения, которые с трудом удавалось сдержать. Каждая остановка — словно дополнительный удар: люди выходили и входили, толкая и давя, заставляя его чувствовать себя ещё более зажатым и бессильным. Он мечтал лишь о тишине и покое, о том, чтобы этот ад наконец закончился и можно было уйти в свою комнату, где никто не тронет и не потревожит. Накахара медленно поднялся по узкой лестнице общежития, каждое движение давалось с усилием, словно тело отказывалось слушаться после долгого дня. В голове бурлили мысли, будто весь мир специально решил усложнить ему жизнь. Дверь в комнату была приоткрыта, и изнутри доносился приглушённый шум — слабое ворчание, вздохи и шуршание разбросанных вещей. Он толкнул дверь, увидев Осаму, заваленного кучей одежды и хлама, словно тот пытался спрятаться от всего. Чуя впёрся у прохода как последний дурак. – И чего ты разлёгся? Поднимай жопу, а то развел здесь свинарник, – пнул куда-то в голень соседа рыжий, отряхивая волосы от влаги на манер дворовой псины. Не хватало только за ухом ногой почесать. Осаму протестующе застонал, всё в том же кубле шмотья скатываясь со скрипучей кровати на не менее скрипучий пол, доски которого под пошарпанным линолеумом уже явно изжили свой век. Глаза Накахары, кажется, смогли увидеть собственный мозг от такого кардинального заката. Пинком поменяв положение Дадзая в плоскости на радикально вертикальное, Чуя кинул на плечо полотенце, прихватывая сменную одежду с собой. – Иди вымаливай чайник. Ответом послужил самый душераздирающий и страдальческий стон. Не то чтобы Осаму хоть кто-то спрашивал.

***

В общагу Фёдор вернулся абсолютно выжатым и с чудесным желанием, которое нельзя охарактеризовать никак иначе, кроме "отъебитесь от меня все и каждый". Сокурсницы всё пытались вывести высокого шатена на разговор, игнорируя его явный молчаливый посыл в далёкое пешее эротическое. В первый же учебный день их успели нагрузить, Фёдору пришлось перерыть половину информации, рассказанной на лекциях, поскольку "Если хотите понять о чем идет речь, то вы должны сами искать и стремиться к знаниям, здесь за вами никто бегать не будет". Мать названивала, кажется, каждые две минуты, из-за чего телефон пришлось просто выключить. Это будут проблемы будущего Фёдора, а пока ему нужны лишь тишина и покой. И чтобы эта липучая-ебучая-жара перестала давить. Как только дождь закончился, парить начало нещадно, город, вроде бы, с холодным климатом, но температура на улице доходила до плюс сорока и ни один переносной вентилятор или кондиционер в магазине не справлись со страданиями простых смертных. Нахождение на улице, казалось, грозило не тепловым или солнечным ударом, а мгновенным возгоранием. Фёдор готов поверить, что ещё пара секунд в дороге до общаги и он самолично расплавится, как пломбир у мальчика на остановке, грубыми кляксами отламываясь и стекая вниз по руке, пачкая локти и с хлюпом разбиваясь о землю. Фёдора передёрнуло. Лестница до пятого этажа оказалась последней каплей и жестокой пыткой, кроссовки жарят и без того вспотевшие ноги, которые он и так переставляет с великим трудом. Комната встретила на самую каплю меньшей жарой. Откуда Осаму, а Фёдор не сомневался, что это именно он, достал вентилятор, крутящийся во все стороны и разгоняющий без того удушающий воздух, он даже догадываться не хотел. Чайник, который Осаму еще утром отдал хозяевам, снова красовался на тумбочках. У Фёдора дёрнулся глаз. Пить горячий чай в такую жару - хуже любой казни и наказания. Завидев соседа, Осаму аж засиял, будто за секунду до входа Достоевского в комнату, он не залипал в стену, наслаждаясь порывами едва ощутимой прохлады. – О, Достоевский! Рассказывай, как первый учебный день прошёл? Как гранит науки? – оскалился Дазай во все тридцать два. – Почему по фамилии? – Нравится мне очень, – милейше улыбнулся Осаму и Фёдор ощутил новый прилив энергии. Прилив жизни к конечностям. Прилив для того, чтобы прописать по этой уж больно довольной роже. Не нужно быть провидцем, чтобы понимать, что ничего хорошего, и уж тем более доброжелательного, в этой абсолютно наглой харе не было. Осаму остался без ответа, а после и вовсе один в комнате. Фёдор тоже пошёл в душ. Слишком громкий выдох, начавшийся как простое фырканье, нарушил тишину знойной комнаты. Видит Бог, Дазай пытался построить хорошие отношения с этим идиотом. А он уж не сомневается, что Достоевский идиот. Чурбан, совершенно не идущий на контакт. Ну ничего, этот придурок попляшет у него. Грядущее время совместного проживания обещает быть увлекательным. Ну, как минимум, для самого Осаму.