Love Never Dies (Reprise)

      Репетиция завершилась.       Какое-то время артисты получали инструкции и выдвигали идеи, обсуждали репертуар друг друга, но вскоре коллективы из разных стран стали один за другим покидать зал.       Кристин попросила позволить ей ещё ненадолго остаться там, привыкнуть к новой сцене. Координатор возражать не стал, но попросил покинуть здание до девяти вечера, потому что дальше начнется развеска и установка экспонатов, и часть помещений может стать не безопасной из-за ведущихся там работ.       Оставшись в одиночестве, Кристин ждала, потому что знала — кто-то здесь всё же был. И его присутствие вернуло Даае упоение музыкой в той степени, которой она не испытывала годами.       Она вслушивалась. Девушка в самом деле осталась одна, посреди совершенно новой сцены, каждый её вздох звучал остро в звенящей тишине. В один момент пришлось затаить дыхание, чтобы умерить гул собственного сердца.       Даае давно не испытывала этого. Предвкушения. Словно её годами удерживали от пения, и сейчас наконец у неё есть голос.       Поэтому Кристин делает вдох и поёт вновь. Никакого текста. Никаких заученных арий. Только то, что она уже исполнила под куполом для того человека.       Словно её тело заточало дух в тиски, и теперь, в одиночестве, в зале, где освещенной оставили только сцену и включена лампа над дверью, в абсолютном безлюдье ей хватает места, чтобы освободиться.       Это пение — всё равно, что приманка. Даае знала, что в темноте кто-то есть. Не раскрывала глаз, не замолкала дольше, чем для того, чтобы набрать немного воздуха, понять куда ей следовать дальше, пока воздушное пространство в зале не дрогнуло мольбой.       "Достаточно". Как говорят страдавшие от жажды, но понимающие — ещё глоток будет во вред. Темнота упала на колени. Даае замолчала. — Это был ты, - говорит она, не поднимая век, - Германия, Швейцария, Австрия, остров Великобритания. Все произведения искусств безымянных авторов — твои творения. Либретто... — Ты узнала меня? - сдержанно спрашивают из темноты, - В тех работах? В каждой их них? — С трудом, - Кристин сводит брови, словно от боли, но всё ещё не может заставить себя открыть глаза, - Музыка в Лондоне не была твоей.       Его голос. В точности тот самый, что жил в её голове, теперь звучит здесь. За океаном от места, где она слышала его в последний раз вживую. И впервые за много лет Кристин не напугана. Несмотря на то, что ждала испуга, почти привыкла к мысли о страхе. — Почему? - наконец открывает глаза Даае.       Призрак шагает из тени и перестает быть всего лишь фантомом звука. — Музыку написал автор мюзикла. Уэббер. Талантливый молодой человек, я бы сказал — гений. Мне понравилось наше различие и понравилось то общее, что между нами было. Работать с людьми вживую не просто, но с ним смог. — Либретто написал ты.       Кристин поджимает губы. Ей показалось, что нахальство, с которым она почти дразнила своего учителя этим небольшим соло, придало ей сил, смелости выстоять перед ним несгибаемой, не расплакаться, не потерять голос, как это бывало в юности, когда мастер был ею недоволен. Когда Кристин была готова провалиться сквозь землю, если ей не удавалось порадовать его новым выученным уроком, как бы мягок с ней ни был Ангел Музыки. — Да, - негромко отвечает Эрик, - Либретто писал я.       Он приближался осторожно, присматриваясь к Кристин с каждым шагом, надеясь не потревожить её, не спугнуть.       Эта встреча была невозможной, но он знал, что девочка, его Ангел Музыки прибудет сюда, в Нью-Йорк, а Даае в душе понимала, наверное с самого начала, с Концертхауса в Берлине, что то был её учитель.       Поэтому противоестественный покой на какое-то время сдерживал бурю. — Почему ты не стал писать музыку сам? — Я больше не пишу музыку, - коротко отрезает мужчина.       Но этот покой, по крайней мере у Кристин, рушился, она чувствовала, как трещит по швам выдержка, вымуштрованная годами игры в счастливую семейную жизнь и благополучный брак. На глаза навернулись слёзы.       Господи, что она натворила?       Она могла бы пережить, если бы на вопрос "Почему ты ушел?" Эрик ответил, что Кристин больше не была ему нужна, что он не хотел, чтобы она знала, что мужчина жив, потому что последний, кого он хотел видеть — девчонка.       Но произошло то, чего Даае никогда не могла бы предположить даже в бреду. То, что медленно, в муках, через сопротивление рождало в её груди боль. Как будто не было десяти лет и секунду назад её учитель принял кольцо, которое Кристин не смогла принять от него. И теперь он говорит немыслимое — "Я люблю тебя", и ей с этим жить.       В тот момент боль была точно такой же. Сгибающей пополам. Тогда Даае не смогла пересилить себя, держась за руку Призрака, целуя её, потому что не было иных способов ответить ему. Она не могла оставить его признание и уйти. Кристин не могла не полюбить его за тот период времени, что они провели вместе, это уважение не могло не перерасти во что-то настолько более личное, чем до смешного земные отношения между мужчиной и женщиной.       И теперь он говорит, что больше не пишет музыку, а боль всё та же.       Но она больше не эмоциональное дитя. И ей удается проглотить это теперь. — Но "Кто был рядом с ним" писал от и до ты. Я знаю, - говорит она, переборов подступающие слёзы. — Да. И это было отвратительно, - Эрик уже на последних ступенях, ведущих на сцену. Всего в двадцати метрах от Кристин. — Это не так, - протестует девушка. — Пьеса сложилась только благодаря сюжету. Моя музыка утратила целостность. — Это не правда..., - продолжает упрямствовать Даае, и мужчина почти потрясен тем, что она вообще-то ничуть не изменилась за десять лет.       Кристин была упрямым ребенком. Она поступала по-своему, у неё был голос и характер. Да, девочка была усердной ученицей и послушной танцовщицей балета, но её голос нельзя было подчинить. Призрак Оперы с удивлением отметил это, когда та открылась ему. Пообвыклась в этой новой компании "Ангела Музыки".       Разумеется он больше не писал. Эрик силком выдавил из себя ту постановку, потому как предпочитал доводить начатое до конца. И слишком много усилий уже было приложено, когда он писал концовку. Пьеса была закончена шесть лет назад. По некоторым причинам её реализацию откладывали, и только в этом году поставили.       Мужчина к этому отнесся с равнодушием. Уже тогда он планировал целиком перейти в архитектуру, осев в Нью-Йорке.       Четыре года. Он кое-как цеплялся за свои композиции четыре года — вот настолько его хватило. В первый год скитался по Европе, пробираясь к Атлантике, находя пристанища и временные убежища в основном в церквях, работая анонимно и обособленно, продавая свои идеи, чтобы отправиться подальше от этого континента с суммой, которая позволила бы ему не прятаться в Новом свете.       Позже, хотя Эрику пришлось наступить на горло своему "концептуальному одиночеству", он стал работать с ещё парой людей. Они в основном выступали посредниками в коммуникации с внешним миром. Всё же Призрак оставался "призраком", даже утратив убежище в Опере.       То были другие художники. Слишком зацикленные на своей жизни, как и он сам, чтобы вникать в подробности и причины ношения им маски. "Организация Игрек". Конвейер задумок и разработок на продажу.       Мужчине почти удалось позабыть музыку, почти удалось утопить в себе эту свою любовь. Когда-то она была единственной, но появилась Кристин. Вскоре Эрик с ужасом понял — для него исчезли всякие отличия между ними.       С той лишь разницей, что Даае могла стать его живой возлюбленной, в отличие от музыки. Она оказалась гораздо ближе и у неё был голос. У музыки в голове Эрика его не было. Она искала выход в нём. Он нашел его в Кристин.       Поэтому Призрак Оперы больше не пишет музыку. Она была заперта в нём. Металась, как обезумевшая, намного хуже, чем он сам. Эрик пытался писать какое-то время, сбежав из Парижа, но в итоге, с течением времени ему пришлось отказаться от этого. Нельзя было больше мучить ни себя, ни кем бы теперь этот вопиющий хаос в его голове ни был.       А Кристин...       Она и в самом деле ничуть не изменилась. От этого призраком казалась даже больше Даае, чем её учитель. Вот только волосы она стала собирать на новый манер — в элегантную высокую прическу. Должно быть чтобы выглядеть чуть старше. Всё же теперь Кристин была женой и матерью. Но лицо осталось девичьим. Как и невысокий рост, крохотные ручки. Она теперь носила сдержанные наряды с закрытыми до кистей узкими рукавами и узкой юбкой. Всякое отсутствие цвета или декора в тканях, сдержанный покрой. Полное отсутствие краски на обескровленном лице.       Нет, Кристин Даае всё же изменилась. А если быть точным, словно замерла в том времени, когда в её глазах была печаль даже более горькая, чем у Эрика, только сегодняшний день, сегодняшняя жизнь заставили её держать это лицо неподвижным. Не повести и бровью, хотя мужчина видел — ей это давалось не легко. И она только бледнеет от этого. Теряет вкус к цвету и красоте, превращаясь в футляр для себя прежней. Единственным украшением на ней был воротник из нитей жемчуга. Очень и очень красивая вещь. С тем, как побледнела Даае, в безумной манере сочетался жемчуг.       Я целовал её живую. Она была так прекрасна, словно была мертва.       У Эрика был своеобразный вкус. Сию секунду Кристин была в самом деле мертвенно бледной, а от того изумительно красивой, но он не мог позволить себе подойти к ней. Между ними голая сцена и рояль. Мужчина заходит за него для того, чтобы она чувствовала хоть каплю защищенности — он к ней не приблизится.       В этом своём жемчужно-белом наряде она была как в том подвенечном платье, в котором девушка покинула жилище Призрака Оперы. Эрик отводит взгляд. Она итак была чересчур неосторожна, запев при нём. Мужчина избегал грампластинок с её записями. Он не хотел слышать даже этого.       Он и без того почти сошел с ума. Настолько, что показался ей теперь. — Помоги мне, - вдруг на выдохе говорит она, будто у неё перехватило дыхание.       Кристин едва пережила новость о его смерти, но она знала, что его музыка жила, хотя бы в ней самой, но теперь мужчина говорит, что собственноручно похоронил её. Если он прекратил, неужели ей никогда не стать свободной? Он здесь.       Эрик жив.       И Кристин сможет хотя бы дышать. Где-то помимо своих болезненно ярких снов. И если он не готов писать музыку для себя, возможно согласится писать для неё. — Напишите музыку для моего выступления на Выставке, - просит Даае, кое-как взяв себя в руки.       Это была наглая, нахальная мысль, самодовольная до безрассудства. Поэтому Кристин пробует поступить иначе — просит его о помощи. Он был её Ангелом и учителем, понимавшим девушку так, как она сама не была в состоянии понять себя в том возрасте, даже сейчас с трудом. — Я..., - она хочет заговорить, но воздух режет горло, и Даае осекается.       Кристин становилась понемногу гипсовой. Бездушная, дешевая, бледная копия того, что годами высекали из мрамора ювелирным, но тяжелым трудом. Её голос теперь — дело техники. Не важно, что люди перестали замечать это, она становится бездушной. Кристин теперь плачет на сцене по команде и единственное, что в ней пожалуй осталось — ярость.       Поэтому Царица Ночи ей далась легко. Единственная её искренняя роль за последние годы.       Она почти оступается, и Эрик оказывается рядом тотчас. Его ладони в паре дюймов под её предплечьями, запястьями. Мужчина продолжает осторожничать, не прикасаясь к девушке. Но теперь они слишком близки друг к другу. Кристин может рассмотреть его лицо, ту часть, что не скрыта маской.       Даае с ужасом понимает — если кто-нибудь увидит его, как теперь видит она, её секрет не удастся сохранить. Что бы она ни выбрала, ей не победить. Если Эрик откажет ей, Кристин не справится не с отказом. Она станет оплакивать его снова. Его музыку, его голос. То единственное, что могло бы спасти Даае. Но если же он согласится писать для неё, кто-нибудь заметит его, обратит внимание на сходство. Одно только лицо Призрака станет причиной катастрофы. Не из-за шрамов и деформаций. Из-за того, что в сущности Эрик возможно даже был красив.       Густав де Шаньи тоже. И сколько бы от матери в нём не было, нельзя просто вычеркнуть вторую его половину.       Все младенцы рождаются голубоглазыми, но со временем глаза новорожденного Густава стали карими. Тёмного, теплого оттенка. Кристин была шатенкой, Рауль блондином, мальчик брюнетом. На крестинах Густава кто-то из уважаемых дам, приглашенных на этот праздник, хотела было сказать "Он похож на...", но осеклась. Потому что малыш был похож чертами лица на мать, но нисколько на Виконта. Ни в чём. — Он похож на отца, - сказала Кристин, но спохватившись добавила, - На моего я имею ввиду. Густав Даае тоже был брюнетом. Тоже кареглазым.       На этом расспросы закончились. Что ж, Рауль не видел Эрика без маски вблизи достаточно, его лицо было искажено гневом, к тому же прошел почти год. Конечно же он ничего не заметил и не вспомнил.       Густав похож на Кристин, её черты смягчили черты Эрика, но, Господь всемогущий — мальчик похож на него, и от этого Даае окончательно приходит в отчаяние.       Она была певицей, но не писала музыку. Густав сочинял. Эрик сочинял. Он был упрям и своеволен, он даже легкий сопернический с Раулем де Шаньи дух разделил с бывшим учителем Кристин.       И никакая помощь её не спасет. Она выкопала себе эту могилу, впору вкусам Призрака Оперы, много лет назад. И теперь ей нужно отступить. Прямо сейчас.       Даже если справиться со слезами она уже не в силах, и Эрик осторожно придерживает её за руки.