Love Never Dies (Reprise)

      Пришлось одолжить ночную рубаху Эрика. Кристин не стала бы, но концертное платье было расшито мелкой россыпью блестящих камушков. Она могла во сне поцарапать Густава.       Даае прижимала к себе сына всю ночь, во всяком случае именно так она и считала, но утром очнулась одна. Сон и без того её прежде неохотно отпускал, а сейчас Кристин не проснулась бы вовсе, просто не смогла бы заставить себя, но в секунду, когда обнаружила половинку кровати под своей рукой опустевшей, женщина встрепенулась, и позвала: — Густав?       Но никто не отозвался.       Этот номер оказался даже слишком большим и должно быть это и сохраняло тишину индивидуально в каждой комнате, но Кристин даже вслушиваясь не могла сказать был ли здесь ещё кто-нибудь, поэтому она подрывается с постели, и даже не накинув ничего поверх рубахи, покидает спальню.       Блестяще.       Теперь она задушит его опекой, станет пугаться каждого исчезновения сына. Великолепно! Полный комплект неврозов и комплексов. — И что же никто так ничего и не узнал? - вполголоса спрашивает Эрик, пока Густав забрался на стул с ногами, уперевшись локтями в стол, подавшись вперед. — Не расскажете? — Нет, - заговорщически коротко отвечает мужчина, - Не в моих интересах сдавать своего сообщника, собственно, я не успел поблагодарить тебя. — Пустяк. Зато не пришлось танцевать на маскараде. — Доброе утро, - даже не обернувшись к Даае, поприветствовал Эрик, прерывая диалог.       Должно быть, боковым зрением заметил. Или услышал потому что по дороге Кристин успела пару раз запутаться в длине рубахи. Она была и есть ниже своего учителя, потому не в его вещах по полированным паркетам устраивать марафоны в поисках пропавших детей. Наверняка всклоченная, перепуганная, способная лишь нелепо кивнуть на приветствие девушка в бесконечно широкой рубахе. "Мечта".       Проклятье. Нет, пожалуй, даже дважды проклятье!       Кристин поджимает губы, подбирая "юбки" и очевидно заметив её замешательство, мужчина поднимается из-за стола, чтобы вскоре предложить Даае шлафрок. Во-первых потому как поясом удалось бы перевязать и пижаму, а во-вторых потому что Густава воспитывали в соответствии с некоторыми правилами приличия, согласно которым его матери в неглиже появляться не стоило. По крайней мере пока Эрик считается всего лишь другом семьи. — Густав говорит, что не завтракает, - как бы между делом замечает мужчина, накидывая халат на плечи Кристин. — Я не думаю, что он говорит, Эрик, - отвечает девушка, присаживаясь за круглый стол, - Обычно это непрекословное заявление, с которым всем приходится мириться. — Я ведь спал, а не был занят, с чего бы мне быть голодным?       Мужчина усмехнулся. Просто ради того, чтобы ещё немного повременить с тем, чего Кристин явно ждёт. Им нужно поговорить. Причем всем. — Кстати о важных вопросах, - заговаривает Эрик, наблюдая за тем, как едва может подобрать слова Даае, - Они определенно у всех есть, ночь была необычной.       "Необычной". Он зовёт это "необычным". Кристин бросает на мужчину взгляд. Они поговорят позже, причем придется исхитриться занять Густава чем-нибудь таким, что позволит им сделать это без любопытного свидетеля. — Поэтому прежде, чем мы попробуем объяснить некоторые обстоятельства, Густав, быть может у тебя есть вопросы предварительно? - предлагает Даае.       Сын разглядывает её какое-то время и Кристин хочется верить, что высокий стоячий воротник рубахи прячет от мальчика то, что ему видеть не следует. — Почему мы здесь, а не в своём отеле? - заговаривает он. — Мера предосторожности. Видишь ли, сейчас придется попутешествовать с места на место, - отвечает женщина, - Думаю мы не надолго задержимся, чтобы не стеснять нашего друга и... — Глупости, - возражает Эрик даже слишком яро, но вскоре продолжает чуть сдержаннее, - Ничто не стеснит меня, в добавок, если вам всё же захочется приватности, отель огромен, вам что-нибудь подберут, хотя я бы и настаивал на том, чтобы вы остались. — Почему же? - слегка настороженно уточняет Густав. — У меня единственный Бёзендорфер среди отелей в этом городе. Его везли сюда из-за океана, из Вены. Могу поспорить их всего пара штук в Америке. В вашем отеле и любых других если инструменты и водятся, то ощутимо попроще, чем мой. — На Бёзендорферах я пока не играл, - задумывается мальчик, - В любом случае, то, что отец уехал без нас и в кого-то стреляли это не слишком объясняет.       Ах, да. Кровь на пальто Эрика. Он не знал, что Густав заметил её.       Отмечая заминку собеседников, ему приходится быть ещё вкрадчивее и требовательнее: — В кого стреляли? — В меня, - как-то совсем уж буднично и бесстрастно отвечает мужчина.       И это немного сбивает с толку. Непосредственность перед лицом подобных новостей. — И кто же стрелял? - настороженно продолжает Густав.       Прежде, чем отвечать, эти двое переглядываются или мелкими кивками, движением подбородков давали друг другу немые подсказки или разрешения. Выглядело невротично. Ничуть легче от этой синхронной игры взаимопонимания не было.       Но мама на сей раз замирает, ни единым вздохом не дает какое-то время понять что им всем делать. Проблема заключалась в том, что Густав понимал — Эрик говорит только то, что она позволила бы. Не то ради её же блага, не то из каких-то своих соображений.       Мальчику всегда было легче притвориться, будто всё в полном порядке и очевидных проблем он не замечает. Просто потому что мама старалась изо всех сил если не избавиться от сложностей, то хотя бы создать мир, в котором для Густава положение дел было куда более комфортным.       Комфорт. Она всегда пеклась о том, чтобы трудностей никто вокруг не замечал. От этого знала о них всех. И в свою очередь от этого же теперь была совсем измученной. Но кажется что-то на сей раз изменилось. Мама не казалась знающей что делать и уверенной в том, как обернуть головную боль в шутку или фантазию, как делала прежде.       То, что мужчина всё таки заговаривает выглядит, как рука, поданная даме, которая от погруженности в свои мысли долго эту руку не замечала. Однако он начинает осторожно, будто пробуя язык на котором говорит, стараясь предположить что всё таки сказать будет безопасным для покоя Даае, а что нет. — Как я уже говорил, мы с Раулем не друзья.       Праздность улетучилась. Эрик изучает реакцию и Густава, и Кристин, рассчитывая кого придется поддержать первым.       Густав был маленьким. И изменить это не могло ни то, что он всегда заботился о матери со слегка опекающей позиции, ни то, что мальчик подобно Кристин сохранял ложную невозмутимость и снисходительность перед лицом ужасов, концов света и давления тех, кому раздавить их было нетрудной задачей.       Ей в своё время было в пору кричать от презрения или гнева, когда Призрак Оперы поставил её перед тем мучительным, уродливым выбором, а она сохраняла в себе милосердие, которого он не заслуживал, и голос Даае оставался ангельским.       Вот и мальчик теперь терпит несуразных, косноязычных взрослых, которые создали ему проблем на девять лет вперед, до самого совершеннолетия. Терпит их и не виляет голосом даже когда речь заходит о стрельбе. — Почему вы не стали друзьями? - спрашивает он. — Потому что когда-то выбор стоял между ним и Эриком, - отвечает Кристин.       А ещё у Густава был пытливый, встревоженный взгляд. Даже когда он не хмурился. Ни он, ни Даае в детстве не хмурились часто, но видимо теперь даже у этих притворщиков не оставалось мыслей о том, что кто-то может заметить их волнение. — Как же давно вы дружите? — Двенадцать лет, - отвечает Эрик. — Но я о вас никогда даже не слышал прежде, - качает головой мальчик. — Мы не виделись и не общались десять лет. — Почему? — Я расстраивал твою маму, за то и поплатился. Могло сложиться иначе, - честно признается мужчина, - Но я наделал ошибок. Некоторые вещи нельзя игнорировать что бы ты ни чувствовал.       Оба Даае, а звать Густава "де Шаньи" Эрик больше не был намерен, переглянулись. Густав чтобы задать немой вопрос, Кристин, чтобы молча кивнуть.       "Некоторые вещи нельзя игнорировать что бы ты ни чувствовал". Мальчик задумывается. Что нужно сделать, чтобы заставить отказаться от того, что чувствуешь и что нужно чувствовать, чтобы пытаться игнорировать повод не видеться с близким другом десять долгих лет?       Кем был этот человек без фамилии? Человек, которого мама не упоминала десять лет, а теперь не может даже дышать ровно на собственном концерте, если до него не поговорила с этим мужчиной? Отец может быть слепым, но Густав — нет. Он уже давно понял, что в компании Эрика мама нуждалась, так что же такого он должен был сотворить, чтобы ей пришлось от него отказаться, выбрать отца Густава?       Нет, мальчик конечно же не испытывал к отцу неприязни, они в сухом остатке так мало времени проводили вместе, что было затруднительным вообще строить мнение о Рауле де Шаньи. Он к тому же был закрытым. И сейчас, понимая, что отношения матери и Эрика явно могли быть романтическими, в мальчишеской манере в Густаве понемногу просыпалось собственничество и недоверие, потому что если он сам говорит, что расстраивал его маму, какова правда должна быть на самом деле?       На примере отца мальчик выучил — мужчины были лжецами. Взрослые вообще врали даже слишком часто на его вкус, но мужчины чаще женщин. Мама и няни хотя бы большую часть времени старались оставаться искренними. Поэтому Эрик мог преуменьшить причины их отдаления на целую декаду. К тому же он заговорил о чувствах, о маминых чувствах.       Он в чём-то страшно провинился. Провинился так, что даже Кристин проигнорировать не могла, хотя здорово справлялась с тем, что её муж отнюдь безупречным не был. Невыносимым в основном.       Но при этом же Густав не представлял себе преступления подходящего масштаба, чтобы затмить то, что даже ему, даже с новообретенным скепсисом не удавалось отрицать очевидный факт — его матери, живущей музыкой, намного лучше было бы находиться рядом с другим музыкантом и художником. Она с ним не вела себя, как вымуштрованная, примерная жена, не страдала притворством и не скрывала чувств.       Они даже сейчас обладали невербальным языком общения, сойдясь всего месяц назад. Она не вспоминала даже о тех преградах, что существовали прежде, раз уж им пришлось разлучиться тогда, но мама стала ему другом теперь без раздумий.       Густав спрашивает, немного погодя: — Отец уехал..., - он запинается, но продолжает, - Потому что вы любите друг друга? — Проницательное наблюдение, но нет, не совсем, - отвечает мужчина, - Причины отъезда Виконта я назвать не могу. В этом вопросе на всё воля твоей матери. — Тогда потом, - коротко и негромко, но не терпя возражений предлагает мальчик, - Думаю хватит и этого для начала. — Ты не обязан всегда учитывать моё настроение, Густав, - наконец заговаривает Кристин, - Произошло слишком многое, чтобы ты не стал беспокоиться. Ты всего лишь ребенок. — А кто тогда обязан? - раздосадовано восстал мальчик, - Отец трус, если решил сбежать, а вы, сэр, и сами говорите, что имели неосторожность её расстраивать! Кому тогда о тебе заботиться? — Беспокоиться не о чем, - уверяет Даае, - Я обещала тебе приключение для нас обоих. Почему бы не попробовать начать отсюда? - но Густава это кажется не слишком утешало, - Послушай, ты сможешь больше заниматься музыкой, возможно даже удастся уделить время инженерии. Может..., - Кристин оглядывается на Эрика, - Может Эрик смог бы тебя чему-то научить, меня ведь именно он и учил в своё время. — Да, и ведь в Париже ты уже наверняка видел всё, а Нью-Йорк огромный город, в добавок в нём строится безумное количество новых зданий. Чтобы изучить всё, понадобится время, - подхватывает мужчина, - В конце концов, тебе будет легче заботиться о матери, если трусливые мужья перестанут её тревожить, а неудачливые поклонники будут у тебя на виду, разве же нет?       Боже, отец ведь чуть не убил этого человека! Что бы тогда стало? Что было бы, не окажись он неумелым стрелком? — Возникнут проблемы с законом, - снова заговаривает мальчик, - Вы же не можете просто жить вместе, не потому что я возражаю, нет, но мама замужем. А ещё отец стрелял в вас, это ведь тоже не могут оставить безнаказанным? — Пока что и об этом волноваться не стоит, - отвечает Даае, - В самом деле есть вещи, которые будет трудно объяснить прежде, чем мы решим эти вопросы. Но я обещаю рассказывать всё, что смогу. — В конечном итоге, есть всего две важные вещи, в которых ты можешь быть уверен, - говорит Эрик, - Тебя очень любят.       Ему нельзя говорить, что и он тоже. Тоже любит его. Нельзя сейчас давить на мальчика ещё и тем, что человек, которого его мать не выбрала, был ему отцом. Густав и так сохранял спокойствие только из-за своей недетской привычки держаться хладнокровно, хотя уже начинал заметно нервничать. — И я никогда не причиню вреда твоей семье, Густав, - добавляет Эрик, - Вы в безопасности, по крайней мере вскоре будете. Позволишь мне позаботиться об этом?       Позволишь заботиться о тебе?       Нужно замолчать и не наговорить лишнего. Густав так замечательно походил в повадках и поведении на мать, и даже слишком радующе, чтобы быть правдой, напоминал мужчине его самого. Разумеется за минусом всех тех привычек и черт, что он заработал за всю жизнь.       Эрик не ждал доверия мальчика, конечно же нет. Его придется заработать прежде, чем можно будет сообщить ему о их родстве, родстве, которое придает Эрику сил, но пока что торопить ни Кристин, ни сына было нельзя. Даже если хотелось больше всего на свете.       Так из конвейера упакованных и готовых к реализации идей, безжизненного, но вечного двигателя в целом довольно разобщенной, хоть и относительно успешной компании таких же одиноких людей, быть может менее отчаявшихся, чем он сам, Эрик мог бы превратиться в человека с целью. Этому ребенку нужно всего лишь дать ему разрешение. — Густав, - осторожно зовёт Кристин, склонив голову на бок, заглядывая в глаза сыну, - Ну как ты?       Он выпрямляется, хотя для этого ему всё же приходится продолжать поддерживать себя руками, держащимися за сидушку стула. Он ещё какое-то время болтает ногами, распинывая воздух, пока усилием воли не расходятся его брови и он перестает хмуриться, вздыхая.       Должно быть теперь придется не редко сталкиваться с открытиями. Такова будет плата за то, что возможно теперь его мама будет счастлива и свободна. А этого Густаву очень хотелось. И если она доверилась Эрику, а у самого мальчика не было причин ему не доверять изначально, быть может стоит дать им разбираться с этим ненормальным, странноватым взрослым миром как им того хотелось? — Хорошо, - отвечает он, - Рассказывайте про свой Бёзендорфер.