Love Never Dies (Reprise)

      Привыкать к этому человеку пришлось заново.       Густава не напугало его лицо, не смутило и то, что друга матери нельзя было представить отцу, даже упомянуть при нём, как и то, что этот человек продолжал искать встречи с Густавом, хотя откровенно говоря мальчик не был глупцом. Он понимал, что взрослым компания детей не была нужна. Её выносила только собственная мать и та — от выживших в ней крупиц детства. Должно быть это её светлая память о том возрасте, в котором теперь находился Густав, память об отце, возрождаемая всякий раз, стоит назвать сына по имени, тянулась к мальчику.       Потому что друзей из взрослых мадам и мсье у Густава больше не было, кроме нее.       Правда заключалась в том, что неискренности в Эрике мальчик не заметил. А от этого он терялся. Отец подобными глупостями никогда не страдал — попробовал бы Густав заговорить с ним о том, о чём говорил с другом матери. Ха! Его бы прогнали прочь, в лучшем случае подсунули бы решебник по арифметике.       Наверняка и у Эрика друзей было не так много. Никого из них Густав и не видел, ни о ком мужчина не рассказывал. Его путешествия проходили без спутников, героями сказок были пейзажи и незнакомые, далекие, краем глаза увиденные фокусники с востока. Словно вблизи Эрик людей и не видел.       Была только Кристин.       Поэтому этот человек казался будто заново обретшим лицо. Густав понимает, как глупо это звучит — в его возрасте понимать, что такое отчаяние, но найти компанию он и в самом деле отчаялся. Иногда от одиночества становилось противно жить в собственном теле. — Разве я чудовище? Неужели так невыносимо иногда быть мне другом?       Ему было шесть или семь. Мама тогда от этого не расплакалась, но кажется едва сдерживала себя, умоляя простить её. Поэтому никогда больше об одиночестве они не заговаривали, Густав просто притворился. Она не была виновата в том, что отец неразговорчив, в том, что у него должно быть точно такие же товарищи, и их сыновьям тоже многое в мире, кроме игр было безразличным. Она не была виновата, но извинения приносила именно мама.       Собственно потому Густав и был молчалив. Иногда расплескивался, как переполненный сосуд, если давали выговориться, но чуть-чуть избавившись от избытков невысказанного, тут же замолкал.       Эрик почти вынудил его говорить до тех пор, пока мальчик не опустошил этот запал до дна.       И стало легче. Как будто шум шторма в голове стих, и случился штиль. Совершенная тишина наконец.       Но Эрик был бесконечно старше мальчика, а значит голова его была переполнена значительно сильнее. И одиночеству его было больше лет. Что если и он в отчаянии? Куда более страшном.       Это стало заметно со временем. Мама и Эрик не говорили при мальчике подолгу или вдаваясь в подробности, на личные темы, но иногда ему удавалось их застать.       Они всегда были на расстоянии, всегда на таком, чтобы странную плотность, которую от их разговоров обретал воздух, можно было хоть немного разбавить кислородом. Они не касались друг друга, как полагалось возлюбленным, не смотрели с нежностью и не делились шутками.       Как если бы мужчина понимал то самое, что известно Густаву — когда есть кто-то, кто готов выслушать, его хочется украсть у внешнего мира, навсегда посадить перед собой и не выпускать из рук. А это насилие своего рода. И допускать его нельзя, значит и подпускать себя к такому слушателю нельзя ни в коем случае.       Как если бы мама была такой же.

***

      Ярость соседствовала с жуткой резью в груди. Так сочувствие вонзало когти в сердце, капрон тканей лопался, потроха выжимались из этой мышцы, как из губки кровь, и не сгорать от жажды задушить хоть кого-нибудь было невозможным.       Кристин проклинала себя за испуг перед лицом её Ангела Музыки в первый раз. Было невозможным не убояться его крика, его гнева, рожденного страхом. Но со временем, костеря себя, умоляя его не прятаться, Даае всё таки добилась второго шанса, ещё тогда, в Опере.       Эрик говорил ей, говорил с самого начала "Теперь ты никогда не будешь свободна", когда девчонка сорвала с него маску.       Теперь он не мог отделаться от мысли, что никакое усилие воли, даже смерть не спасет его от рабства. Он в него сдастся добровольно. — Пожалуйста, - снова просила Кристин.       Он был переломанным до самых мелких костей. Ничего целого в мужчине не осталось. Даае не понимала природу своей ненависти тогда. Знала только, что ненавистен ей не Призрак Оперы.       Сейчас, уже более десяти лет спустя, она знает, что не выстояла бы и первого покушения. Люди, которые мучали Эрика с детства, должно быть истерзали бы её в пару движений рук. Но от этого отыскать их, убить с особой жестокостью меньше не хотелось.       Когда она попросила снять маску в тысячный раз, нервирующе упрямая — у неё ведь даже голос дрожал, как она смеет требовать того, чего боится?! — мягкий огонек, единственный источник тепла в этом подземелье, в глазах Эрика на секунду полыхнул.       Кристин испугалась. Она не была ему мучителем, но изводила не меньше.       У неё подбородок дрожал, когда Призрак приподнял её лицо, касаясь его кончика тыльной стороной кисти. Но взгляда не отводила.       Её нужно отпустить. Нужно немедленно вызволить отсюда, это даже Эрик понимал. Девушка продолжала возвращаться очевидно из сочувствия, и нужно было сейчас же прогнать её, отвратить от этого места хоть чем-то.       Она же погибнет здесь, если продолжит...       И Даае ожидала сейчас чего угодно. Знает, что её просьбы осточертели уже даже ей самой, и вот сейчас её прогонят насовсем. Потому что терпеть её пугливость никто не был обязан.       Но мужчина только опускается на колени, и хочет того Кристин или нет, но в глаза он ей больше не смотрел, сомкнув веки.       Если бы лезвие гильотины опускали по команде приговоренного, возникала бы эта секунда молчания, неподвижного притворства собственного несуществования, отсутствия. И затем вынужденная отмашка к казни. Кивок Эрика так мелок и слаб, что Даае не сразу удалось понять что ей только что позволили.       Ему, чтобы девочке было удобнее, пришлось запрокинуть голову и невротически глухой, высоченный воротник рубашки не мог больше скрыть его шею. Горло было обнажено, а теперь она снимет ещё и маску. Мужчина дрожал, как если бы у основания его челюсти было тонкое как нить лезвие ножа и это горло ему перережут.       Она сбежит после. Обязательно сбежит, и он больше не станет искать Кристин. Гроб уже был в его доме, оставалось всего лишь сдохнуть.       Он больше всего на свете боялся Кристин Даае, и сейчас вверял ей любую власть над ним, какую пожелает. Какая теперь разница? Девушка снова ужаснется, и он умрёт прежде, чем она успеет выбраться на поверхность театра. И не придется его даже хоронить, гнить здесь у Эрика и без неё великолепно выходит.       Она подцепляет маску кончиками пальцев, приподнимая её, как вскрывают моллюсков. Жемчужницы от этого умирают. Размыкаются створки раковины и крадутся драгоценные перламутровые бусины.       Тогда и родилась первая мысль об убийстве. Эрик дрожал под её пальцами, у Кристин они дрожали тоже. Страха не было. Она просто от этой самой временной отметки и до конца своих дней будет злится.       Кем они все себя возомнили? Как они смели отвергнуть его? За это? Это ли не делает их уродами и извратами, готовыми выдавливать несовершенства из неугодных ботинком поперек горла? Ботинком под рёбра, ботинком в живот пленника. Только за это?!       Кристин от людей начинало тошнить. Она сдерживает слёзы потому что кто-то из них двоих должен был. Одинокая капля соли собирается во внутреннем уголке глаза мужчины, он чуть склоняется вправо, надеясь спрятать ту сторону лица в тени, и от того слезе не стечь. Кристин снимает её с кожи кончиками пальцев, а затем тянется к той щеке, которую мужчина прятал, но на сей раз он всё таки не выдерживает.       Перехватывает за запястье.       Он, в отличии от жемчужниц, сопротивлялся.       И теперь свободен не будет в точности никто. Эрик уже на коленях, всегда там был, ему там и было место — у неё в ногах. И куда бы Даае не хотела бежать теперь, это место мужчина никому занять не позволит.       Эрик под своей огрубевшей, чёрной скорлупой был сокровищем. А ангелу, Кристин Даае, пришлось, чтобы пережить чёрную ярость, оказаться на коленях тоже, вцепиться в оцепеневшего от неожиданного посягательства мужчину объятиями, и очень долго пытаться угомонить злые бессильные слёзы.       Она придет сюда завтра, больше не станет прислушиваться к этим тошнотворным слухам о себе, ей противен Буке, рассказывавший о безносом скелете с ледяными, как у смерти, руками, ей осточертел "сладкий аж липкий" Рауль, упрямо продолжающий скребстись у неё под дверью, отнимая у Даае часы занятий с её гением, и могут катиться прочь подруги, докладывающие директорам, что дома Кристин не ночует, что катается по Булонскому лесу в двухместной карете с силуэтом мужчины, скрытым в тени её близости. Она вернется. Она будет возвращаться, она теперь, десять лет спустя, станет просить Эрика оставить маску, потому что ничего, кроме гнева эта необходимость в ней не вызывает. — Он вряд ли вернется теперь, - сказал мужчина на вопрос Даае о де Шаньи, - Слишком труслив, не пошел же мстить десять лет назад, и удрал теперь. К тому же поводов не приближаться я дал ему немало.       Хорошо. Это упрощало ситуацию на какое-то время. Кроме того, труппа отбывает домой уже завтра. Кристин запросила отпуск, предварительно до апреля. Театральный сезон без неё закрывать не хотели, но это позволили. А после будет лето. И они с Густавом смогут вернуться сюда. Домой к Эрику. — Предложение, - заговаривает Даае, - Оно ещё в силе?       Требуется пара мгновений, чтобы понять о чём она, чтобы затем ответить: — Я сказал, что оно будет в силе всегда.       Надежду душить не просто. Особенно, если она не имеет горла, и захлестывает тебя волной — тут самому бы не захлебнуться. Мужчина старается по крайней мере, хотя не смотреть на Кристин выжидающе у него не выходит.       Они слишком много поздних вечеров тут провели. Балкон находился в гостиной, кабинет был ближе к спальням, от того был риск разбудить Густава своими беседами, поэтому выбрали балкон. — Спасибо, - коротко отвечает Даае.       Дома у неё давно не было. Того, который Кристин считала бы своим.       Ночь сгущалась, уже даже город понемногу отходил ко сну, даже такой буйно-помешанный, как Нью-Йорк. А Кристин Даае всё оставалась здесь, с Эриком и их ужасной привычкой полуночничать. Мужчина наконец снял маску.