Love Never Dies (Reprise)

      Десять лет можно подвести под категорию "давным-давно". В конце концов, за это время успел родиться и вырасти сын Эрика. Мужчина и сам сменил более пяти стран, городов и не счесть. Кристин Даае из своего голоса вырастила к тому же волю. Десять лет — это чертовски давно, не просто давно, но всё равно, что удушье, если задумываешься сколько времени потерял.       Давным-давно дружба с людьми казалась немыслимой затеей. Хотя возможно отношения Эрика и Уэббера было сложно назвать дружбой. Это напоминало кругом не равные братские узы. Вы друг на друга не похожи, потому что родителей было двое, вас в детстве стравливала разница в возрасте, разница в статусе старшинства, разница в характерах, толком-то и детства общего не было, но где-то посреди взрослого мира выяснилось, что от уз крови, а в случае мужчин, уз музыки и общего склада ума, различия в происхождении и образах жизни можно было игнорировать играючи.       Они познакомились в Лондоне, до переезда Эрика в Америку. Там он задержался дольше всего, а после по переписке продолжать помогать Эндрю с либретто. Не притрагивался к его музыке, слишком уж целостным был молодой человек. Их разделяли всего пять лет, но не то живость и запальчивость, присущая людям их профессии, не то близость его жены, Сары, которая была младше его на двенадцать лет, делала Уэббера мальчишкой, сколько бы лет ему ни было.       Он был столь же нелеп и нелюдим, как и Эрик. Наверное от того их общение сложилось — они оба не знали правил.       Эрик работал на заказ для театра Адельфи. Жил на окраине города и рисовал декорации. Ллойд Уэббер сам стал искать его, во время одной из совместных работ. Писал записки с рекомендациями и пожеланиями, и попросил руководство театра передавать их. Как выследил Эрика непонятно, какого Дьявола — тоже.       "А мрачнее сможете?"       Короткая записка в три слова. Как вызов или надежда. Её передал мужчина с кустистыми бровями и полными губами, глядевший на Эрика не с привычным безразличием почтальонов. Он тогда продолжал носить платок, повязанный на лицо, якобы защищаясь от испарений красок. В попытке закрыть дверь, он провалился — посыльный придержал её рукой. — Уэббер, - представился он, - Мы с вами переписку ведем. — Я знаю.       Эрик сощурился, уже было схватился за жестянку на подоконнике у двери, но этот мужчина вынул из почтовой сумки партитуру. — Мне сказали, вы и стихи пишете. Если такие же тёмные, как ваши декорации, я бы хотел взглянуть.       Абсолютная бесцеремонность и непосредственность. Он прямо с порога стал рассказывать о том, над чем работает теперь, даже внутрь не попросился, это обескуражило Эрика до того, что он не нарочно смахнул жестянку с подоконника, так за неё и не взявшись. — Поработать вместе хотите? - как ни в чём не бывало предложил пришелец, на невнятное бормотание предложил звать его по имени, - Эндрю. — Эрик. Но сейчас я занят, - наскоро попытался избавиться от него мужчина.       Видимо директорат передал Уэбберу те части либретто, что писал или редактировал для других постановок Эрик. Настойчивость композитора вскоре окупилась. Он месяц за месяцем оттягивал отъезд Эрика из Англии, и незаметно даже для него самого, стал Призраку Оперы другом.       Катастрофа. Сказал бы самому себе прежнему — придушил бы из милосердия, очевидно же, что на старости лет совсем отдался маразму на съедение.       Так Эрик задержался в Лондоне более, чем на год, три месяца из которых они писали наброски для "Музыки ночи". И Уэббер не задавал вопросов по поводу повязки, пока в один день, после долгих часов работы, когда композитор уже ушел, Эрик не задержался на кухне, прямо смежной с прихожей. Дом был мал. Он даже дверь запирать не стал, включая воду, снимая повязку и шестиклинку, чтобы умыться после долгой работы в "экипировке".       Когда стих шум воды, и прояснился немного замыленный от работы при свечах глаз, он заметил боковым зрением шевеление.       Уэббер. Он что-то забыл видимо. Наверное свои манеры, вернувшись даже без стука. Эрик стоял к нему увечной стороной лица. Он замер, готовясь реагировать как только коллега даст понять свою реакцию, но тот стоял неподвижно. — Уэббер. — Значит это вы, - заговорил он наконец, - Призраком Оперы были вы.       Эрик давно не убивал. Даже как будто отвык за два года. Что ж, и эти мышцы видимо требуют действия. Но он не мог наброситься на композитора сразу. От чего-то. — Что же, сдадите меня теперь? - бесстрастно спрашивает Призрак.       Эндрю молчал какое-то время. — Вы любили её, да? Эту девушку. Я нашел газеты двухлетней давности. Кристин Даае.       А он всё не мог заставить себя двинуться с места, собрать пальцы вокруг рукояти ножа. Стоял и оттягивал неизбежное. — Я и не переставал, - беспечно отвечает Эрик.       Уэббер отмирает и делает неразумный, доверчивый шаг навстречу. — Значит не сдам. — Почему? — Я бы посадил свою жену на цепь, не будь она человеком — хотя бы птицей или ангелом. Но она женщина со свободной волей, и даже если мне хочется запереть её и никогда ни с кем не делиться, у меня опускаются руки, когда вижу её. Глупое сочетание — не слышать и не слушаться ничьего голоса, кроме её, и при этом, даже достойным себя не считая, желать заточить её в клетку лишь бы точно не сбежала. Потому что иногда я не верю своему везению. И то, что мне удалось оставаться у неё в ногах и довольствоваться этим, а вы немного перегнули, не значит, что вы негодяй. — "Перегнул"? Уэббер, вы не поняли? Я убийца, - сбито с толку поясняет Эрик. — Кого? Машиниста сцены убили, который надеялся расправы ради выследить Призрака Оперы или заносчивого красавчика? Клянусь, если когда-нибудь из своих нор повылезают "друзья детства" Сары, я не верю, что стану отпускать её и держать себя в руках.       Уэббер никогда не вел себя по отношению к своей жене тем образом, который описывал. Внешне, по крайней мере. В основном ходил вокруг неё влюбленный, как идиот. Возможно, Эрик выглядел так же время от времени.       Но он не знал всерьёз ли говорил собеседник. Терять бдительность нельзя. — Из газет я узнал, что Даае замужем, - после долгой заминки начал Эндрю, - У неё ребенок. — Я знаю, - жестче ответил Эрик. — Вы не сможете вернуться в Париж? — Снова вплавь через Ла-Манш? - язвит он, - Нет уж, спасибо. — Вплавь? - обеспокоенно переспросил Уэббер. — По-вашему без документов можно пересечь его иначе? Лодку заметила бы береговая охрана. Это две разные страны. Времени и ресурсов на крюк через дикие берега у меня не было. Только по прямой. — Но это тридцать с лишним километров по прямой! — А иначе я сорвусь, Уэббер, - обреченно признается Эрик, - Сорвусь, убью "заносчивого красавчика" и испоганю ей жизнь. Хватит с неё. Я задержался здесь даже слишком долго, итак никаких сил нет держать себя в руках. Я уезжаю, Уэббер. Давно пора, теперь тем более.       Мужчины молчали. Луна медленно перекатилась на другую половину неба, оказавшись вне окна, лишая их остатков света. Композитор, чувствуя себя как дома, отыскал спички и свечи, и зажег пару, поставив на стол. Он о чём-то задумался, пока не заговорил: — Я барон и член Палаты лордов. Я не могу давать гражданство и документы, но я знаю тех, кто может "восстановить" некогда существовавшие документы.       Эрик оборачивается к собеседнику, нахмурившись в непонимании. — Моя мать была намного более скромного происхождения и безызвестной фамилии. Она единственная из выживших детей. Эта фамилия умерла вместе с ней, - продолжает композитор, - Я и сам пережил младшего брата. Отца не стало три года назад. Я последняя инстанция в этой семье и принимаю все решения. Старше меня ни по званию, ни по возрасту никого нет. Значит в моей власти просить об услугах. — Вы к чему ведете, Уэббер? — Моё членство в Палате даровано за заслуги перед страной. Пэрство я ношу лишь в первом поколении, потому никто не вдавался в подробности моей родословной. И никто не знаком с семейным древом моей матери, - поясняет он с непонятным Эрику энтузиазмом, - Мы с вами подделаем переписку на много лет, я смогу предоставить её, если моего слова будет недостаточно. Как доказательство! — Доказательство чего? - спрашивает Эрик окончательно сбитый с толку. — Нашего родства конечно же! - с горящими глазами отвечает Уэббер, - Возьмите фамилию моей матери, мы могли бы считаться двоюродными братьями. Её фамилия Сати, словно её племянник, сын умерших братьев. Скажем, что ваши документы пострадали в пожаре. Я поручусь за вас, как последний близкий родственник. В Палате могут сделать это быстро и без вопросов. Вы бы тогда смогли пересечь Атлантику, как англичанин, не придется больше прятаться, не будет больше искушения. Никакой боли. Никаких шансов плыть вплавь.       Впервые в жизни кто-то казался Эрику более безумным, чем он сам. Что этот мальчишка задумал? — Соглашайтесь, - предлагает он, - Мы сможем работать по переписке, вы бы начали заново. — Чего вы хотите, Эндрю? - спрашивает Призрак встревоженно, - Зачем вам это? — Мне говорят я болен. Что я стар для неё, что она красавица, а я... Да вы и сами видите. Дай Бог скажут, что я смешон, а не ужасен, странноватый, а не псих. И я ничего не могу сделать с тем, что понимаю, что это мезальянс, что она досталась мне по просчету в мою пользу, но я не собираюсь выпускать её из силков, даже если однажды попросит. Не смогу. Я бы просто умер. Значит в самом деле болен, ещё и смертельно. Считайте меня вашим соседом по палате. Только у вас есть билет на волю, и я хочу вам помочь им воспользоваться. Мне это ничего не стоит, а вы мне стали другом. Я просто понимаю. Не уверен как вам удалось добиться такой выдержки, но испытывать её на прочность больно, я правильно понимаю?       Давным-давно, восемь лет назад, Эндрю Ллойд Уэббер, больной романтик, породнился с другим ненормальным, и дал ему билет на волю и имя. Тогда дружба из немыслимой для Эрика превратилась в дурную, самонадеянную, наглую затею. Которая удалась.

***

      Давным-давно казалось невозможной сама мысль о том, чтобы Кристин Даае говорила, что станет скучать.       Закончился март. Завтра его сын и его Кристин отплывут обратно в Европу. Эрик снова останется один.       Он убирал кое-что из чертежей в кабинете, когда за спиной скрипнула дверь, и закрылась вновь.       Сначала мужчина ощутил близость её ладони спиной. Кристин положила её туда, где за лопаткой билось сердце, а затем, как будто прежде сдерживала себя, прильнула к нему так нетерпеливо, что дыхание сбилось, прижавшись щекой к тому самому месту, вслушиваясь. — Я вернусь, - говорит она, - Даю слово.       Надо же. Она тоже. Кристин Даае звучит так, словно она тоже в отчаянии.       Эрик накрывает её сцепленные на его груди пальцы своей ладонью, и выдыхает.       К такому оказывается тоже нужно привыкать. — Я люблю тебя, - добавляет девушка.       Она знает, что он тоже, и что мужчина заговорить не может из-за случайности. К ночи Эрик оставался даже без жилета, а к рассвету и рукава рубашки подворачивал, пока работал. Поэтому сейчас между его кожей и её пальцами только рубашка. Расстояние между пуговицами существует. В него на самом деле можно проникнуть и ладонью, если она узкая и женская. Случайное беспрепятственное соприкосновение кожи к коже не должно иметь эффект разряда электрического тока, но так уж сложилось. К такому оказывается тоже нужно привыкать.       Всего лишь дождаться лета. Эрик давным-давно стал ждать, два месяца — мелочи по сравнению с двенадцатью годами. Он солжет, если скажет, что вспомнит сколько лет назад услышал детские шведские колыбельные в светёлке Оперы Гарнье в первый раз. Отсчет пускай будет от дня, когда он с уже подросшей, совершеннолетней Даае всё же заговорил.       Но дьявольское терпение не безграничное. — Не сочтите за старомодность, Даае, не возражаю, если вы продолжите распускать руки, но всё таки стоило бы перед отплытием поспать хотя бы немного, - заговаривает он деланно легко, - А я не могу поручиться за собственное джентльменство, если продолжите в том же духе.       Проклятье...       Проклятье, проклятье!       Как людям это удавалось? Испытывать за раз всего одно из чувств, а не пытаться примириться сразу со всеми, которым непременно нужно выпорхнуть из лопнувшего пузыря одновременно и столкнуться лбами, вызывая легкое чувство опьянения. Потому что сама необходимость заводить разговоры в их с Кристин случае была сбивающей с толку. Как вообще справляться с построением предложений без того, чтобы испытывать замешательство в лучшем случае, в худшем неловкость? И как угомонить мелкое пакостливое чудище внутри, которое считает Даае своим собственным подарком — повяжи ленточку и точно будет, практически праздничным десертом. Он может быть от того и плел ей косы с лентами.       Потому что если иногда не подкармливать это плотоядное чувство, оно однажды захочет Даае в свои руки насовсем. Оно и без того. Сильно.       Но от этого фривольничать легче не становится. Заткнуть себя тоже даже насильно не вышло бы. — На Этрурии отосплюсь.       Она же практически собственными руками роет себе яму...       Нужно просто дышать и иногда думать головой. А ещё нужно что-то решать с местом их проживания. Наличие всего двух соседствующих спален и то, что у Густава совсем личного пространства нет — досадный недосмотр. Личное пространство вообще-то сейчас всем не помешало бы.       Даае приподнимается на носочки, чтобы уткнуться носом ему в шею, рядом с загривком или у угла его челюсти — притирается, ещё не решила где ей уютнее. У Уэббера была кошка. Она вот так же делала, правда до шеи не доставала, если не забиралась на колени. И ради своего же блага стоит прекратить думать о Кристин у себя на коленях. — Хотя в самом деле, что на меня нашло? - с явной, неприкрытой, нахальной иронией замечает девушка, но даже ради качественной игры не отрывает рук от Эрика, - Я ведь уезжаю на два месяца, а не на два года. — Хорошо. Очень хорошо, Даае, вы победили, - отвечает мужчина, разворачивая Кристин к себе лицом.

***

      В Париже нет океана. Густав попросил приехать пораньше, чтобы погулять по набережной перед посадкой. Багаж уже был передан грузчикам, и сейчас все трое неспешно шли вдоль воды. Мальчик чуть впереди, то нагоняя, то теряя голубую бабочку из виду. Они в этом году припозднились, от чего-то их совсем не было, а эта оказалась здесь, подальше от оживленных улиц города.       Не то от солнца и бриза, не то от недосыпа слипались глаза. Даае зажмуривала то один, то другой, поглядывая за сыном, пытаясь спрятаться от света под шляпой. — Мы ведь собираемся хоронить мой брак, а не кого-то близкого, - лукаво замечает девушка, поворачиваясь к Эрику, - Не так плохо мы расстаемся, чтобы были причины для твоей суровости.       Под "не так плохо" она подразумевает очевидно то, что они целовались полночи, как будто сбежавшие из дома несовершеннолетние. И к такому оказывается привыкнуть можно даже слишком легко.       Но беда заключалась в том, что Эрик, хоть ему и не привыкать, так и не сумел научиться отпускать Кристин без тревог. Он сделал это однажды, и упустил десять лет жизни. Он сделал это однажды, и Даае вернулась, полная решимость оставить весь мир позади, навредить себе этим отшельничеством. Первые годы скитаний мужчины отнюдь не были каникулярным вояжем по Европе с небольшими перерывами на работу на заказ для театров и музеев. Только добравшись до Лондона, ему удалось привести свои дела во всё ещё убогий, но хотя бы пригодный для жизни вид. До тех пор образ жизни Призрака не предполагал компанию юной девушки.       А Кристин именно юной девушкой и была, даже сейчас, даже после того как "вывела человека под дулом пистолета из страны", нашла в себе силу воли прогнать Рауля и вытребовать своего ребенка обратно. Она осталась здесь, и нет, не афишировала в чьём доме живет, с кем проводит часы от заката до рассвета, очень подолгу разговаривая. Очень подолгу находя в себе терпение довольствоваться лишь короткими почти дружескими прикосновениями руки к руке. Но скрывать не пыталась.       И сейчас ему поперек горла вставала необходимость отпускать её в Париж, где Даае знают очень хорошо, где слухи расползаются беспощадно и непреклонно, где находился Рауль и ресурсов на родине у него было ощутимо больше.       Отпустить её и Густава до лета. Два месяца не иметь возможности поговорить со своим мальчиком.       Они так и не сказали Кристин, не смогли решить как признаться, что он знает. Обо всём, что должен. К тому же, поводов для тревог ей и без этого хватало сейчас, перед бракоразводным процессом. Они с Густавом немым сговором решили повременить, и попробовать хотя бы друг с другом разобраться прежде, чем вводить в их отношения третьего игрока — маму мальчика.       Предварительно мужчина мог бы сказать, что складывалось лучше, чем он ожидал. Густав явно не был настроен просто спустить ему с рук то, что "друг мамы" оказался не другом, а возлюбленным с явно спорной историей десятилетней давности, который к тому же сейчас лишает его фамилии и сулит неизвестное будущее. Потому что в добавок оказался ему отцом, которого не было.       У Эрика было время понаблюдать за сыном. Ирония заключалась в том, что ему не пришлось быть рядом, чтобы ребенок урвал все его печальные качества вместе с внешним видом и способностями к музыке. Он был замкнут и хрупок, как мир отца, каким был его отец практически всю свою жизнь. Он почти не переставая лгал, к его чести лишь о том, что он весел и не одинок. Призрак Оперы лгал, что он зол и бесстрашен, боясь людей до того, что добровольно заточил себя в подземелье.       И он был жаден в точности как мужчина. Все знания, что он мог получить, все часы разговоров, какие только удавалось выкроить, Густав желал получить. Их теперь стало больше. Матери больше не приходилось растрачиваться на формальные дружбы с теми, кого предпочитал Рауль. Нет, она не стала менее занятой, сейчас часть её времени занимало то приглашение Метрополитен Опера и репетиции, но эти часы мальчик проводил с новообретенным...       Он пока что мысленно решил звать его просто Эриком. Свой собственный Эрик. Не так плохо для начала. Не отец, конечно, к этому вообще было сложно приспособиться, к тому же в представлениях мальчика, папы совсем другими были. Они не проводят с тобой часы и не говорят о чуши. По крайней мере прежде ему говорили, что разговоры о большинстве интересующих его тем — чушь.       Они теперь приходили в Фатазму вдвоём, оттуда отправлялись по вечерам забирать маму с репетиций. Мастерская там была больше, чем кабинет в отеле. Эрик объяснял правила черчения и показывал в процессе то, над чем работал. Были даже непривычной формы модели, напоминающие велосипеды и кареты только со странно толстыми колесами. — Самолеты, ты конечно же слышал о планах постройки летательного аппарата, пока к сожалению не летают, но макеты многообещающие, - рассказывал он, и заметив интерес мальчика к деревянным моделькам, предложил, - Хочешь собрать? Мне их с журналами о машиностроении присылают. Скопилось. — А можно?       Это было уже не первое переспрашивание в ответ на предложение. К готовальне для черчения Густав так и не притронулся, хотя очевидно очень хотелось — столько железок и циркулей непонятного назначения. Почти на каждое "добро пожаловать" он топтался на пороге. Метафорически конечно же. — Послушай, сейчас ты возьмешь самый большой набор, соберешь его, а потом составишь список того, чего тебе нельзя было раньше брать с рабочих столов, на зло всем купим, и делай с этим что хочешь, - отвечает Эрик, - Я ведь правильно понимаю, что нельзя было почти ничего?       Ему девять. Эрик ещё раз хотел бы подчеркнуть — девять лет. И дети в этом возрасте не должны быть терпеливо учтивыми, собранными, как этот. Кто бы ни был причиной сдержанности Густава, а мужчина очень живо представляет, кто на самом деле был виновником, это нужно срочно исправлять. Потому что хватит в их семье невротиков.       Семье. Эрик чуть не потерял нить мысли, случайно вообразив, будто они семья. — Географические карты, - отвечает Густав. — Карты? — Мне не всё, что Рауль говорил учить, не нравилось. География интересная, но его карты и разметочные циркули в доме трогать было нельзя.       "Ваша честь, я отвоевывал право сына на разметочные циркули, когда заколол одним из них мсье де Шаньи насмерть". Так и скажет в суде.       Нет, он не пытался его подкупить. Просто несколько подправлял границы имбецильным образом расставленные Раулем в одном только ему известном порядке. Но заниматься этим было так славно! Модели самолетов Кейли, Хенсона, Адера и Максима собирались одна за другой, и становились в ряд на выделенной Густаву полке в мастерской Эрика. Они ему даже стул повыше завели, чтобы не нужно было по привычке забираться на колени на сиденье, чтобы доставать до рабочего стола с комфортом.       Поэтому, нет, Эрик не смог просто смириться с тем, что вместо десяти лет ему отвели кусочек февраля и марта, и теперь Кристин и Густава нужно отпустить. — Я подумал вот о чём, - заговорил он, глядя на девушку.       Десять лет назад сама мысль о том, чтобы вернуться в Париж была немыслимой, была равна сдаче в руки полиции. Но десять лет это очень и очень давно, и быть может от этого рецепторы осмотрительности у Эрика притупились.       Он в самом деле носил имя, имел гражданство, сейчас даже существовали ложные записи о природе его увечий. Их вписали не как врожденные, но как приобретенные в одной из европейских военных кампаний в пятидесятых. И в сущности не было преград для его отправки во Францию вместе с семьей.       Мужчина замер, даже на пару шагов отстал, пока Кристин не остановилась. — Что-то не так? - спрашивает она уже серьезнее. — Да.       Не пришлось её даже уговаривать. Чтобы избавиться от синяков на шее поскорее, Даае отправилась к врачу почти сразу же. Эрик сопровождал её, обе Жири любезно согласились пригласить Густава к себе на пару часов.       Доктор с подозрением покосился на Эрика не то из-за маски, не то из-за очевидного предположения, но Кристин невозмутимо сообщила: — Это сделал мой муж, с господином в кресле мы, к сожалению, не женаты.       Она не ощутила этого, когда ладонь Рауля была на её горле, и хотя Даае выглядела хрупкой, девушка никогда прежде не замечала за собой такой изнеженности, раз уж кожа шеи покрылась этими кровоподтеками так скоро и ярко теперь. Поэтому в добавок к рекомендации о медицинской мази от этих пятен, Кристин получила рекомендацию о том, что на её родине позволены разводы вот уже три года.       В Париж Даае возвращается не только ради закрытия театрального сезона, но и ради того, чтобы разделаться с этим браком окончательно. Удушье не казалось опасным для жизни тогда, но никто не станет уточнять этого теперь, получая бумагу от доктора, указывающую на жестокое обращение.       Возможно эта несдержанность была Кристин последней услугой от Рауля, хоть и своеобразной. — И в чём же дело? - продолжила девушка, возвращаясь к своему наставнику ближе, подбирая юбки платья, оборачиваясь пару раз, чтобы не терять сына из виду. — Посадка заканчивается через четыре часа, - отвечает Эрик, - Я куплю билет и плыву с вами. — Погоди, но документы, вещи... — Уж самое необходимое собрать за четыре часа можно. Я не стану сидеть в стороне, ожидая, что ты будешь терпеть нападки судьи и Рауля в одиночку. Достаточно и того, что на тебя легла волокита, связанная с подачей документов на развод.       Технически никогда не существовало правил, запрещавших Кристин спускаться в подземелья Оперы, просто не было пункта "Встречи с гениями музыки" в уставе театра, но она понимала, даже когда Эрик ещё был только Ангелом, что то, что происходит им бы запретили, чуть только узнав об этом. Когда же её учителем оказался Призрак Оперы, когда Призрак оказался живым мужчиной, Даае поняла окончательно — трепет, который сопровождал её, следовал за девушкой по пятам, наступая на пятки, подгоняя, когда она тайными ходами спешила к Эрику, это восторг перед запретным. Им балуются грешники, Кристин же растили доброй католичкой. Призрак Оперы ограничивал её мир своими владениями, а она испытывала ощущение бегства из заточения каждый раз торопясь в его жилище.       Она давно не чувствовала подобного, потому что в подвалах Оперы пропала для неё надобность — дом её мастера разрушили в любом случае. Даае не понимала что происходит, пока Этрурия не отплыла, пока не скрылся за горизонтом континент.       Они в самом деле делают нечто запретное, отправляясь полным составом в Европу...       То, что такие мысли заставляют глаза девушки блестеть в ночи, как в свете тысяч свечей, от того самого позабытого вкуса непозволительности происходящего, заставляло Эрика всякий раз задумываться о том, что будь он "нормальным", у него не было бы шанса. Кристин слишком чутко ощущала вкус тайн, в особенности тайн предосудительных, чтобы не понимать — она к тому же большой гурман в этом деле. Очевидно первым, что съедало её годами в браке с Раулем, была скука.       И даже христианство её душу не спасло, всё равно ещё в юности отдала её Призраку Оперы без раздумий. — Мавританский дворец совсем новый, я его вам покажу, он странный, как будто два совершенно разных старых дворца и Колизей решили смешать в одно здание, - говорил Густав.       Пару дней назад эта открытость мальчика, как и мысли о том, что когда-нибудь у Эрика могут быть дружеские отношения с живыми людьми, обещания Кристин Даае, возможность вернуться в Париж, стали всего лишь очередной задачей.       Ещё одной вполне осуществимой задачей.