Хорошо

      Это впервые случилось, когда им было по пятнадцать. Они уже, казалось, десятки раз помогали друг другу кончить, но только третий по счëту (да, Ойкава считал до тех пор, пока не сбился) делали это без оправданий вроде «руки помощи», «мужского сотрудничества» или «no homo». Оказалось, весьма homo. Оказалось, можно поцеловаться, раздеться, обняться. Было до сих пор неловко, но уже без уверенности, что нельзя.       Но никакой неловкости, по крайней мере до тех пор, пока Ива-чан не посмотрел на него, как на идиота, Ойкава не чувствовал, говоря:       – Ударь меня.       Нет, ну они ведь уже дрались. Они неоднократно до этого дрались, они знают друг друга так давно, что Ойкава и не вспомнит себя без Ива-чана, зато он помнит очень много драк. Не было ничего странного или необычного в том, чтобы получить затрещину от Хаджиме, или даже синяк, или даже разбитый нос. Ойкава, конечно, давал сдачи.       Может, поэтому Ива-чан нахмурился, сбитый с толку.       – Что? – они ушли с последнего урока и до возвращения родителей Иваизуми целая вечность, так что они могли позволить себе много всякого. Раздеться и никуда не торопиться, в основном. На Ива-чане только футболка, которую он надевал под рубашку, а на Ойкаве – расстёгнутые школьные брюки.       – Ударь меня.       – Нет! – Хаджиме теперь выглядел по-настоящему взволнованным.       – Почему? – Ойкава сел на постели.       – Потому что это… – у него явно не было аргументов. – Это… да нахрена мне тебя бить?       – Ты у меня спрашиваешь? – ну что за идиотия! – Это ты постоянно меня бьёшь!       – Не- не постоянно! – ого. Хаджиме, казалось, оскорблëн до глубины души. Он сел поудобнее, обнял себя руками за плечи, а взгляд уткнулся в левый нижний угол комнаты и что-то там судорожно искал. – И только в воспитательных целях!       Ойкава выдохнул и смягчился. Ладно. Ладно.       – Ну пожалуйста, – манипулировать Иваизуми – раз плюнуть. Говорят, манипуляция работает только до тех пор, пока манипулируемый не знает своего положения но это неправда. По крайней мере, в случае Ива-чана. Он лучше других, лучше кого угодно, лучше всех, лучше, может даже, самого Ойкавы, знал, когда и чего тот хотел добиться. И всë равно каждый раз вëлся. Ойкава ткнулся в изгиб шеи, провëл носом до уха, чтобы коротко за ним поцеловать, спрятал лицо на груди, по пути мазнув губами по подбородку. – Пожалуйста. Пожалуйста?       – Как ты себе это представляешь? – трещина. Трещина! Хотя Ива-чан взглянул хмуро и строго, Ойкава всë видел.       – Ну, – он снова откинулся на подушку, ноги закинув другу на бëдра. – Ты будешь сидеть вот так, я возьму в руку члены, чтобы ты не отвлекался, а ты вмажешь мне с правой. Левой потом можно будет пощёчину отвесить. А ещё, – Ойкава схватил Хаджиме за руку и положил еë себе на шею. Это показалось таким правильным и хорошим, что он прогнулся в спине, случайно, наверняка не очень приятно, потираясь о член Ива-чана тканью брюк. Иваизуми навалился, сдавливая горло, и сунул руку Ойкаве в трусы. Рот Ойкавы сам собой приоткрылся. Что за унизительный скулëж, Боже. Ох, да, вот так. Хорошо. Хорошо. Ойкава потянулся подрочить Иваизуми, но был остановлен. Ладно. Как ему будет угодно.       Перед самым выпуском из Китагава Даичи Ойкава узнал, что такое самоповреждение. В интернете писали, что это отчаянная попытка привлечь внимание, но Ойкава чувствовал наоборот. Ойкава чувствовал: не смотри на меня. Я жалкий, разбитый и сломленный, не смотри на меня. Что в Ива-чане хорошего, как в любовнике и лучшем друге: он давал Ойкаве столько личного пространства, сколько ему было нужно. Он не стал снимать с Ойкавы футболку, когда тот попросил этого не делать, а когда утром посмотрел на порезы на плечах, только напомнил взять бондаж для колена.       Что в Ива-чане хорошего, как в любовнике и лучшем друге: у него хватает мужества вламываться в личное пространство Ойкавы так глубоко, как он посчитает нужным.       Им было семнадцать, когда Тоору двигался в Хаджиме как-то зло, так, что самому почти больно. А Иваизуми лежал, красный от боли и удовольствия, и прятал лицо в сгибе локтя.       – Нравится тебе?       Бывают моменты, когда собственный голос звучит откуда-то извне, и тебе будто не принадлежит. Так вот в тот момент голос Ойкавы раздавался из самого нутра, будто он никогда до этого сам не разговаривал, а теперь понял, что такое – быть честным.       Стоял глубокий июньский вечер, и Солнце тяжело и медленно двигалось к горизонту, оставляя над собой океаническую черноту и расцвечивая капли пота на мальчишеской коже.       – Нравится?       Иваизуми в ответ отвëл руку от лица, сжал ей простынь рядом с головой и запрокинул голову. Ойкава вцепился зубами в кожу у основания шеи. Иваизуми тоже стиснул зубы и глухо простонал.       Ойкава до сих пор даже думал, что ему нравится разговаривать во время секса. Но. Он сильнее стиснул пальцы на бедре.       – О да, Ойкава-сан знает, что делает, Ойкава-сан чертовски хорош, – он закинул одну ногу себе на плечо и упëрся ладонью рядом с рукой Иваизуми. – Ну скажи, Ива-чан, любишь, когда Ойкава тебя трахает? Или что? Ещё сильнее? – Ойкава правда замедлился и вложился в силу толчка. Оставалось надеется, что у Иваизуми не так плохо с растяжкой, что они сейчас потянут ему паховую мышцу. – Ещё?       – Ойкава, – и вдруг до этого затуманенный похотью взгляд Хаджиме сделался таким ясным и пронзительным, как солнечные лучи аполлоновыми стрелами прорезающие тучи, и вода под обстрелом блестит и светится. Тоору зажмурился. Ай. Ай. – Ойкава, слезь с меня, – Ойкава его проигнорировал, только стиснул зубы и двинулся ещë пару раз. Он сбежит. Сейчас ты отпустишь его, он схватит штаны и ботинки и выскочит за дверь, и бросит волейбол, и переведётся в другую школу, в какой-нибудь интернат, чтобы даже не жить на одной улице, как всю жизнь было, чтоб никогда больше случайно не столкнуться, переедет в Корею, Россию или США, и ты больше никогда его не увидишь, мальчика, который упрямо потакал твоим манипуляциям и напоминал взять бондаж, мальчика, которому это надоело, до которого дошло наконец, какой ты уродливый и жалкий, и что тебя невозможно спасти, починить или исправить. Только добить. Только добей. – Ойкава. Ойкава Тоору, ну ëб твою мать.       Ты можешь попытаться удержать его силой, но он или уйдёт, или ты его сожрешь. Ты правда хочешь его уничтожить? Пусть бежит.       Когда Ойкава сбросил ноги на кровать, у него уже безнадёжно не стоял. Презерватив слезал туго и неудобно.       Хаджиме сел и поцеловал его. На прощание. Жалеет. Нет ничего более отвратительного, чем жалость такого красивого и сильного человека, как Иваизуми Хаджиме. Ойкава отвернулся, но Иваизуми поцеловал его в щëку. За ухом. В висок. В угол челюсти. Где-то на моменте объятий Ойкава сдался и положил голову на чужое сильное плечо. Тело резко прошибла крупная дрожь. А потом ещë раз. Как когда в ознобе бьёт: некоторое время получается сдерживаться, но потом напряжение всë равно выходит судорогами.       К голой, ещë влажной коже воздух в комнате ощущался прохладно, а Ива-чан поднялся открыть окно. Но когда вернулся, места, где они касались друг друга, таяли. Не жгучий жар сигареты, которую тушишь о предплечье, а мерное густое тепло зелёного чая, который бабушка налила к такояки.       Ива-чан долго любовно целовал его грудь и шею, медленно двигал руками по бëдрам.       – Скажи, и я перестану.       Ойкава только отвернул голову к стене. Ива-чан припечатал это как согласие поцелуем с внутренней стороны бедра. Кровь снова стала проливать к члену. Просто кровь – самые подвижные клетки в организме Ойкавы, который, на самом деле, целиком тянется к рукам Ива-чана. Потрогай меня ещë, пока я не замëрз и не сгорел. Ойкава запустил пальцы ему в волосы. Не чтобы сжать, но чтобы погладить.       – Сейчас я не буду тебя трахать, – Ива-чан выпустил его член изо рта и пару раз провëл по нему ладонью. – Я буду тебя любить. Хорошо?       Тоору не смог сдержать всхлипа, и никакие руки, и никакая подушка, в которой он попытался спрятаться, от этого не спасли. Вот чëрт. Что за стыд.       – Эй, Дуракава? – Ива-чан провëл рукой от бëдер к плечам и повернул голову Ойкавы к себе, ухватившись за подбородок своими длинными сильными пальцами. – Хорошо?       Ойкава зажмурился сильнее. Кивнул. Хорошо. Хорошо.       Ива-чан погрел смазку в ладони, прежде чем коснуться.       – Хорошо?       Хорошо.       Почему они не могли сегодня нормально заняться сексом, как всегда это делают? Неужели поражение действительно повод втягивать в это Ива-чана?       Хаджиме ни на секунду не переставал его целовать. В правое колено. В основание члена. Под рёбрами. У подвздошной кости. Под челюстью. В лодыжку. Блин, лодыжку наверняка потянул на сегодняшней игре. Поцеловал под правым коленом снова.       Это должно было оказывать успокаивающий эффект, но Ойкава чувствовал, как только сильнее дрожал.       – Ну хочешь я не буду? – Ива-чан навис над ним, как цунами нависает над городом, и волосы его светились. Ойкава не знал, куда себя деть.       Почему он такой? Почему он, сильный и ласковый, сейчас здесь и так? Почему не вколачивает его в матрас и не бьёт по рёбрам и лицу? Почему гладит по скуле и плечам? За что? За что?       Пришлось отпустить запястье Ива-чана, чтобы он смог направить рукой член. Пришлось повернуться к нему лицом, чтобы им было удобно целоваться.       Медленно, тягуче, мокро, как на мир опускалась тëплая ночь, они целовались, и пока Хаджиме вкладывал в это всю нежность, что только была физически возможна, Ойкава соскребал с внутренней стороны своей черепной коробки всë немногое хорошее, что мог найти в себе, чтобы хоть что-то отдать взамен. Но Хаджиме не жаловался, собирая по щекам слëзы.       – Я люблю тебя, – он говорил это так спокойно и уверенно, что становилось страшно. – Я люблю тебя. Я люблю тебя.       Я люблю тебя. Надо же. Руки сами собой сжимались на чужих плечах. Да как перестать плакать?       Ива-чан стянул одну руку с себя и переплëл их пальцы.       – Мне остановиться? – поцелуй в уголок губ.       Тоору судорожно вдохнул через рот и уткнулся лицом в щëку Хаджиме. Сам двинулся навстречу. Сильнее сжал пальцы.       – Я люблю тебя.       Родители Ива-чана уехали за город, и вряд ли вернуться среди ночи, поэтому ребята позволили себе сидеть на кухне в одних трусах. Хотя на Ойкаве были форменные шорты. Онигири попался с крабом. Класс.       – Ты расскажешь кому-нибудь об этом, – Ива-чан утверждал, не спрашивал.       – Я рассказал тебе, – Ойкава не мог найти в себе силы на него посмотреть, поэтому смотрел на холодный чай в стакане.       – Кому-нибудь из взрослых.       – Они не поймут.       – Да прекрати, – ого. Он звучал по-настоящему задетым. – Ты думал, что я не пойму тоже.       – Не сравнивай себя с… – верхняя губа рефлекторно дëрнулась, обнажая зубы, а глаза сощурились и забегали, выискивая в руках, сжимавших стекло, угрозу. – С ними!       Ива-чан вздохнул.       – Ты же не тупой.       – Серьёзно? – Ойкава даже заглянул ему в лицо, чтобы убедиться, что он не шутит, но наткнулся только на закатывание глаз.       – Ойкава. Я хочу сказать, – видимо, Ойкава г-н единственный кому сложно подбирать слова. – Ты вряд ли один во всём мире такой хернëй страдаешь. У этого наверняка есть заумный термин или типа того. Тебе помогут. Помогут, как я не могу помочь.       – Только ты и можешь мне помочь, – голос звучал глухо, как вылез из самой диафрагмы. У них там внутри какие-то проблемы с переводом электрических сигналов в аудиальные.       У них там внутри какие-то проблемы.       – Не драматизируй, – Ива-чан сначала снова закатил глаза, а потом нахмурился. – Я же серьёзно. Я не хочу выслушивать, как ты меня не заслуживаешь или того хуже, вытаскивать тебя из петли, потому что ты решил, не заслуживаешь жить.       Ойкава положил остатки онигири на стол. Сжал собственное плечо.       – Извини.       – Я знаю, – Хаджиме почти перебил его, игнорируя не то сожаления, не то соболезнования. – Знаю, что ты думаешь, что тебе нельзя помочь, или ты не заслужил помощи, или типа того. Но ты мне, вроде как, доверял. Так что, – он растерялся, и на какую-то долю секунды показался напуганным. Но тут же взял себя в руки и заглянул в глаза так, что отвернуться было бы предательством. – Я люблю тебя. Хорошо?       Ойкава не заплакал только потому, что слëзы кончились. Я люблю тебя. Хорошо.              Иваизуми Хаджиме всю жизнь славится феноменальной силой, но нести на себе и свои вещи, и своего семидесяти пяти килограммового мужа – даже для него тяжело, и он не уверен, что протянет так от дверей аэропорта до машины Ойкавы, да ещë и под палящим аргентинским солнцем.       – Если не слезешь, я тебя ударю.       – Не-ет, – капризничает Ойкава, только сильнее цепляясь за его плечи. – Лучше поцелуй меня.       Хаджиме закатывает глаза, по целует, и, на всякий случай, в качестве обещания говорит:       – Хорошо.