пролог
25 января 2023 г., 16:28
Солнечный день, яркие лучи солнца заполняли класс, заставляя карие глаза зажмуриться. Легкий ласковый, уже по-настоящему летний ветер уносил цветки сакуры в школьный двор. Небо похоже на лазурное море, а облака, как парусники, плывут по нему. Слышно пение птиц, которое так и убаюкивало, заставляя забыть все, что происходит вокруг. Дазай, опять витающий где-то далеко в своих мыслях, тяжело вздыхает, поворачиваясь к преподавателю, который уже заканчивает говорить свою напутственную речь перед летними каникулами, не забывая напомнить про безопасность. Неужели он прослушал большую часть сказанного, витая в облаках? Парень вовсе не строил планы, надеясь остаться на все два месяца каникул дома, так что техника безопасности на природе или около водоемов его мало беспокоила. Он осматривает класс, подмечая всех уставших учеников, мечтавших наконец уйти домой и забыть про учёбу. Один староста Куникида Доппо внимательно слушал и кивал почти на все, что говорит преподаватель.
Однако перед тем как наконец разойтись по домам и выдохнуть с облегчением, им предстояла генеральная уборка в кабинете, которую всегда проводят перед каникулами.
Осаму, планируя сбежать, аккуратно, почти на цыпочках начал медленно двигаться в сторону двери, пользуясь тем, что все отвлеклись на распределение обязанностей и инвентаря для уборки.
— Изводитель бинтов, сбежать удумал? — риторический вопрос последовал за старостой, который внимательно следил за каждым, а в особенности за Осаму. Это прозвище казалось несмываемым клеймом на юноше до самой смерти.
— Нет. Что ты, Куникидушка, я просто хотел воды набрать, — пытается оправдать свою попытку побега Дазай, — и я же просил, не называй меня так. Это было всего один раз, — ноет Дазай, театрально касаясь тыльной стороной ладони лба и тяжело вздыхая, словно актриса в дешевой мелодраме.
— Не ври. Весь класс видел, как ты много раз пытался украсть бинты из общей аптечки, — строгость и серьезность слов Доппо пугали. А затем тот несильно, но все же ударяет своим блокнотом темноволосого по голове, — Иди помогай остальным. И только попробуй сбежать, — грозно приказывая, он наконец уходит.
— На то они и общие, — в конце добавляет Дазай уже в спину старосте. Другого выхода, кроме как остаться, забыть про побег и начать помогать своим одноклассникам, у него нет.
С улицы слышен чужой, противно звонкий смех, что заставляет ощущать самую настоящую зависть оттого, что многие ребята уже закончили и сейчас идут домой со своими друзьями, обсуждая, как каждый проведет свои каникулы. Кто-то строил планы на каждый день, а кто-то просто планировал выспаться, не задумываясь о школе и прочих проблемах, насладиться покоем и умиротворением.
Наконец и он закончил с дежурством. Немного упросив Куникиду, тот, тяжело вздыхая, все же отпускает Осаму.
На улице так тепло. Правда, лёгкий ветерок заставляет лезть волосам в глаза, но даже это не мешает любоваться природой. Летнее солнце греет землю, и на улице уже не встретишь человека, который бы был тепло одет. Прямо перед юношей бегают счастливые дети, беззаботно играющие в прятки, что заставит улыбнуться даже самого грозного человека. Вроде его отца. В голове сразу появился образ холодного, вечно занятого мужчины, и Дазай зажмурился, слегка потрясывая головой в попытках прогнать все мысли о его семье из разума.
***
— Отец, я дома, — сухо говорит юноша, больше формально, как только перешагивает порог квартиры. Ответа не последовало, что и стоило ожидать от отца мальчика, который вовсе забыл про сына после смерти своей жены и матери Дазая. Мама Осаму умерла от рака, когда ему было пятнадцать. Прошёл год с её смерти. Целый год, как он растет без заботы и родительской любви. Это сильно ударило по состоянию парня, но не так сильно, как его отец, Мори Огай, что так и не смог смириться с потерей близкого человека и полностью ушел в работу, надеясь хоть как-то забыться. Однако вместе с сильной загруженностью, из-за которой глава семьи почти не появлялся дома, он совсем позабыл, что жизнь на этом не заканчивается, и у него есть сын. — Отец, давай проведем время вместе. Давай поиграем, как мы делали это раньше... с мамой, — предлагает пятнадцатилетний Дазай, ища в отце поддержку. Даже такая просьба дается ему с трудом, застревая комком в горле. — Осаму, я занят, — слышит он краткий и совсем не заинтересованный ответ. Другого он не ждал, но хотелось надеяться, что Огай все еще любит сына, и вскоре это пройдет. Громко топнув ногой, несколько демонстративно, юноша буквально вылетает из кабинета отца, теряя остатки самообладания, и снова плачет в углу в полном одиночестве, без возможности быть понятым. Почему он должен переживать все это один? Дазай плачет тихо, чтобы Мори не услышал, хотя так хотелось, чтобы он уделил внимание своему родному сыну, провёл время и обязательно поддержал. Хотелось чувствовать ту же любовь, которую оба родителя давали ему, хотелось приходить в квартиру, где царит уют, садиться за стол на кухне и рассказывать родителям о сегодняшнем дне, параллельно съедая только что приготовленные мамой булочки. Получая заинтересованные вопросы и с радостью на них отвечая. Вспоминая все моменты, проведённые с семьёй, Осаму заливался слезами сильнее, начиная крупно потрясываться и в очередной раз желая вернуться в прошлое, когда ещё можно было что-то сделать с болезнью матери, но неумелые врачи не обнаружили последнюю стадию рака, ставя ложные диагнозы и заставляя проходить кучу ненужных обследований, тратя драгоценное время, за которое, возможно, ее еще можно было спасти. Или просто побыть рядом, хоть на час дольше, вместо глупой беготни и вечных ожиданий в коридорах нужных врачей. Теперь на лице парня ни грамма эмоций, только притворная улыбка в обществе, чтобы скрыть от окружающих свои настоящие чувства. Он вовсе и не знает, как проведет все два месяца каникул, думая, что будет находиться в абсолютно пустой квартире один. Раньше каждые выходные они проводили вместе, ходя на пикники, веселясь и играя. Ходили на выставки, летали в другие страны, делая много фотографий и вставляя каждую в семейный альбом. Дазай достал семейный альбом в нежно-голубой обложке, стоящий на самом видном месте в шкафу. Он всегда пересматривал фотографии, когда скучал по маме. Первый снимок был сделан, когда мальчику было пять. Молодая женщина тепло улыбалась, пытаясь накормить Осаму рисом, а тот, не желая есть, прятал своё лицо в ладонях. На обратной стороне фотографии находилась надпись, написанная от руки Огая, что было ясно по аккуратному и крупному подчерку: «Йокогама. Дазай Осаму, 5 лет» По щеке скатилась одинокая слеза, но он лишь быстро, даже суетливо вытер ее рукавом школьной одежды и продолжил смотреть альбом. Со второго изображения на него смотрел все тот же мальчик, но уже заметно подросший, что сидит в ванной, плескаясь в воде и ярко улыбаясь, обнажая десна. Сравнив эту и предыдущую фотографию, можно понять, как же он похож на маму в моменты, когда расплывается в искренней улыбке. Рядом плавают разноцветные уточки с утятами, и стоит до ниточки промокший Мори с полотенцем в руках. Услышав скрип открывающейся двери, Дазай быстро закрывает альбом и поднимает голову, замечая в проеме высокую фигуру. Мужчина игнорирует слезы своего сына, держась за ручку, и произносит в своей грубой манере: — Собирайся, завтра с утра я увезу тебя к бабушке, — и снова деревянная дверь была захлопнута, оставляя Осаму одного. На этот раз совершенно растерянного. К той бабушке, у которой они часто бывали, но надолго не оставались, поэтому Дазаю не представлялось, как он проведет два месяца вне дома. Бабушка по линии мамы, с которой они были в довольно близких и теплых отношениях. Она всегда готовила вкусные пироги, пока любимый внук днями напролет катался на велосипеде, доезжая до соседних деревень, читала ему сказки и отвечала на все детские и оттого глуповатые вопросы по типу: «Почему трава зеленая?». Потому Дазай был рад навестить и провести каникулы с ней, к тому же там находились парочка знакомых, и один он точно не останется. Один оставаться не хочет. Поэтому, собравшись с мыслями и уже без лишнего промедления, юноша достал свой чемодан. Кажется, он был нетронутым больше года. Первое, что он положил — это тот самый альбом, аккуратно, но быстро проведя ладонью по обложке. Бинты, как купленные, так и украденные из школьной общей аптечки. Ими он пытался закрыть все свои шрамы на руках и ногах, нанесённые самим же собой в течение года. Настолько устал от косых, сожалеющих, а иногда и презрительных взглядов. Вещи. Их он кидал почти без разбора, мало задумываясь о том, зачем их берет и наденет ли там хоть раз, но большой чемодан позволял такую роскошь.
