Изумрудное небо в твоих глазах

Нахмурившись поглядывая на мой холст, стоявший в дальнем углу класса, миссис Ларсон водрузила на нос очки. Я съежился в ожидании очередного колкого замечания, но его не последовало. Вместо этого она медленно подошла к выставленным в ряд мольбертам и произнесла с нескрываемым изумлением: – И ты правда считаешь, что это зеленый цвет? Все вокруг замолчали. Несколько растерянных взглядов устремились в мою сторону, заставляя еще больше втянуть голову в плечи. Я не знал, что ответить, и глупо моргал, уставившись в пол. Кто-то захихикал сдавленно, прикрывая рот рукавом, и снова все стихло. – Я жду ответа, – холодно поторопила миссис Ларсон, – но раз ты не хочешь говорить, пеняй на себя. Тишина, так внезапно воцарившаяся в вечно шумном Кабинете Искусств, угнетала, разбивая вдребезги последнюю надежду на то, что хоть кто-нибудь из собравшихся замолвил бы за меня словечко. Возвращаясь к столу, миссис Ларсон открыла журнал и порывисто начеркала что-то возле моей фамилии. – Джейми Блэк, сегодня неудовлетворительно. Я кивнул и молча вернулся за свою парту. Рядом никто не сидел, и сегодня это отчего-то особенно сильно меня угнетало. Я опустил голову и закрыл глаза, ограждаясь мысленно от посмеивавшихся впереди соседей. Миссис Ларсон продолжала обход по рядам, с расстановкой и дотошной придирчивостью поясняя и внося правки в художества остальных участников. – Здесь тень падает неверно. Исправь вот это, – в ее голосе звучали нотки с трудом сдерживаемого раздражения. – Кто учил вас, раз вы все ошибаетесь? Один за другим, как на казни, дождавшись своей очереди, одногруппники возвращались за парты, и никто не смел возразить ни слова. – Я успела многое повидать в жизни, но, признаться честно, вы удивили меня, – наконец заявила она, опуская очки, отчего ее маленькие подслеповатые глазки стали еще меньше и смотрели еще более озлобленно. – Это, без сомнения, катастрофа. Но хуже всего… Я поднял голову, замечая, что ее недовольный взгляд остановился прямо на мне. – Хуже всего то, что к своим шестнадцати годам некоторые до сих пор так и не научились отличать песочно-желтый цвет от салатового. Это возмутительно, как работают в этой школе. Вы должны быть мне благодарны, потому что я наведу здесь порядок. Отложив ручку в сторону и явно удовлетворенная проделанной работой по приведению всего класса в растерянное безмолвие, она достала из столешницы листы бумаги и принялась деловито разглядывать их. – В конце июня вас ждет участие в местной городской выставке. Но, разумеется, не всех, а лишь лучших из лучших – тех, кого лично выберу я. Конкурсы и другого подобного рода мероприятия обычно вызывали бурное оживление и шквал вопросов, но сейчас все молчали, и это казалось единственным правильным решением под тяжелым взглядом этой властной прямолинейной женщины. – Есть какие-то возражения? Этот вопрос, как и все предыдущие не подразумевавший прекословий, остался без ответа. – Можете быть свободными. Я поднял портфель и в липком холодном оцепенении поднялся из-за парты. – Не забудьте свои кисти, иначе в другой раз обнаружите их в мусорном ведре, – в качестве напутствия предупредила миссис Ларсон. Я стоял у двери в ожидании Мэтта, который всегда собирался медленно и выходил позже всех. – Ну она и злодейка… Настоящий монстр! – во весь голос раздалось со стороны лестницы, и я отступил, прячась за дверь, будто за эти чужие слова последовало бы наказание. Мэтт вышел из кабинета, поглядывая на меня исподлобья испытующим взглядом. – Ты чего тут встал? Пошли, что ли, перекусим. Ох, и разнервничался я. Живот сводит от голода! Я поплелся за ним, волоча портфель по отдраенной до блеска кафельной плитке. – Что-то мне не хочется есть. – Тоже испугался? – участливо догадался Мэтт. – У тебя лицо было такое, будто провалишься под землю, когда она на твой холст смотрела. – Да… – согласился я, обреченно вздыхая. – Если так и дальше будет продолжаться, я долго не протяну. Мэтт шумно вздохнул и выгреб из кармана пригоршню мелочи. – Как думаешь, будет там сегодня с лимоном? – Чай? Не знаю… – я пожал плечами. – Мне все равно с лимоном не нравится. Мы вышли во двор. Приятные лучи блестевшего на безоблачном небе солнца, резко контрастировали с угрюмо мрачными коридорами школы, и теплый весенний ветерок проносился мимо, взъерошивая волосы. Мэтт бросил портфель на газон и повалился рядом, игнорируя блеск мелких капель в траве. – Его недавно поливали. Лучше встань, – посоветовал я, опускаясь на корточки у дорожки. Был конец мая, и солнце, наконец почувствовав, что по-настоящему вступило в свои права, припекало уже совсем не так осторожно, как в прошлом месяце. – Ты опять перепутал краски в палитре? – беззаботно спросил Мэтт, срывая травинку, – Ты в другой раз меня спроси, я тебе подскажу. Я последовал его примеру и, сжимая в зубах золотистый стебелек, задрал голову к небу. – Я бы спросил, если бы не миссис Ларсон. Она бы прихлопнула меня на месте. Мэтт пожал плечами. – Кто знает? Хуже бы все равно не стало, а так она, наверное, теперь думает, что ты не различаешь цвета. Я прищурился, наблюдая за тем, как стекала прозрачная капля по дрожащему бледно-желтому стеблю, и покачал головой. – Может, тебе никогда палитру не менять? – не унимался Мэтт, болтая ногами, и потрепанные шнурки его старых кедов раскачивались в воздухе, как канаты на паруснике, – Просто, чтобы ты не путался. – У меня новая палитра. Я никак не могу привыкнуть. – В том-то и дело, – поддержал он со всей серьезностью, – А очки разве не помогают? Я поднялся на ноги, отряхивая промокшие колени. – Обычные не помогают, а специальные не достать. Отец говорит, что первая модель только года через два в продаже появится. – М-м, – задумчиво промычал Мэтт и отбросил травинку. Она сделала несколько оборотов и, сверкая, скрылась в золотистом море газона. Я протер глаза. Иногда мне казалось, что если я сильно зажмурюсь или долго не буду смотреть на свет, то однажды и у меня выйдет вот так запросто разглядеть все эти оттенки. Изумрудный, салатовый, травяной. Цвет, который я никогда не видел, и который так непростительно часто мелькал в палитре, сливаясь с золотым, древесным, оранжевым… – Весь пиджак промочил, – раздосадованно проворчал Мэтт, нехотя поднимаясь и краем глаза поглядывая на меня. – Чтобы они еще взялись поливать этот газон! – Он тогда засохнет, – заметил я, но подумав немного, понял, что все равно не увидел бы разницы, и натянуто улыбнулся. – А тебе хорошо, – неожиданно сказал Мэтт, словно прочитал эти невеселые мысли. – Для тебя что зеленый, что желтый – все одно! А мне, знаешь, грустно так всегда, когда осенью трава вянет. И, ковыляя лениво, так и не завязав шнурки, он побрел в сторону автомата с напитками. Я поднял портфель и пошел за ним. Солнце клонилось к западу, и его ослепительные лучи скользили по затененным верхушкам ясеней на аллее с другой стороны берега. По дороге домой мы с Мэттом разделились и он, довольно ухмыляясь добытыми в неравном бою с малышней тремя булочками и чаем, пошел к себе. Он жил почти у школы, и всегда очень гордился этим, посмеиваясь надо мной. Но эти безобидные шутки меня нисколько не задевали. Здесь, на берегу было тихо, и только иногда в особо теплые летние ночи раздавался на все округу стрекот сверчков. Вслушиваясь в замершую в воздухе тишину, я шел вдоль берега и время от времени поглядывал на небо. От прежнего нежно голубого оттенка не осталось и следа: гладь озера была сплошь и поперек исполосана серо-желтыми пятнами. Я остановился, разглядывая их, будто видел впервые, и вдруг явственно услышал позади себя топот чьих-то проворных ног. Решив, что это Мэтт решил меня разыграть, я повернулся, и, размахнувшись, сделал захват: он часто применял эту технику, когда дрался с ребятами за школой. – Полегче! – сдавленным голосом попросил кто-то, и я сразу заподозрил неладное. – Отпусти, кому говорят! Испугавшись, что обознался, я быстро отпрянул и разжал руки. – Ты что творишь? Я же не кусаюсь! Тряхнув головой, отчего ее длинная челка съехала на глаза, на тропинке нарисовалась незнакомая девушка. Она удивленно прищурилась и сделала шаг назад. – Что… тебе нужно? – с трудом выдавил я, смущенный ее появлением здесь, на одинокой поросшей густой травой тропинке. – Мне? – удивилась незнакомка, хлопая ресницами. – Мне ничего не нужно. – Тогда зачем?... – осторожно начал я, недоумевая, но был остановлен на полуслове. – Держи. Ты уронил. Холодок прошелся по коже, и, приветливо звякнув, в моей ладони оказались ключи. – Где ты их нашла? – Да вон там, прямо в начале тропинки, – незнакомка поднялась на цыпочки и махнула рукой в направлении школы. Она была чуть пониже меня, но казалась старше, и в ее чертах странным образом проглядывалось что-то отдаленно знакомое. – Не теряй больше, – пожимая руку, предупредила она и без лишних слов развернулась в обратную сторону. – Для чего она шла за мной, если ей не сюда? – изумленно подумал я, наблюдая за тем, как силуэт быстро удалялся, исчезая в лучах закатного солнца. – Это странно! Лишь чуть позже, когда береговая линия кончилась, незаметно перерастая в дорожку из гравия, что делала крутой крюк вдоль парковки, я вспомнил, что забыл поблагодарить ее. Солнце почти село, бросая последний ласковый взгляд на серебряную рябь волн. Такие закаты бывают здесь крайне редко, и их называют пурпурными, но я, к своему стыду, ни разу в жизни не видел их: пресловутый пурпурный казался мне темно-синим, а розовый – фиолетовым. Я ускорил шаг, чтобы поскорее оставить позади эту удручающую картину, и, наперегонки с длинными тенями, поспешил в сторону дома.