Изумрудное небо в твоих глазах

Миссис Ларсон разглядывала мольберты, выставленные в ряд вдоль стены и нетерпеливо щелкала ручкой. В руках у нее был блокнот, который на днях был единогласно назван «ужасным», потому что в него попадали те, кому по ее мнению, не следовало даже пытаться, и каждый, возле чьей работы она останавливалась, замирал, затаив дыхание. – Сэм, ты разве не видишь? У тебя нарушена перспектива. Я, кажется, уже объясняла, что когда человек стоит вдали, он должен быть на сантиметр ниже, чем крыша здания. Черкнув в блокноте, она подошла к холсту Джейн – девочки, которая пришла к нам совсем недавно, и застала лишь два занятия с мисс Грэй. – Здесь кривые стены у дома, – вынесла приговор миссис Ларсон, поджимая губы, – но, в целом, неплохо. Насчет тебя я еще подумаю. А вот что касается Джейми… Я потупил взгляд: ее тон только усиливал ощущение собственной ничтожности и растерянности, которую я испытал каждый раз, выбирая краски. Красные деревья, золотая осень в июньском пейзаже, серые цветы – все они были частыми гостями моих работ, и особенно часто в те дни, когда Мэтт не приходил на занятия. Строгий взгляд из-под нахмуренные белесых бровей скользил по картине, заставляя меня невольно вжаться в стул. – На этот раз неплохо, – нехотя, словно бы ее заставляли это произнести, констатировала миссис Ларсон. – Я надеюсь, ты будешь продолжать в том же духе, и не опозоришь меня перед руководством. Шурша длинной, прямой, как ее поставленная резкая речь, юбкой, она прошла мимо, устремляя глаза в блокнот. Вопреки моему боязливому ожиданию, ручка лишь дрогнула в ее пальцах, так и не коснувшись бумаги. Вздох невольно вырвался из груди, и я медленно сполз по спинке стула. Мэтт подмигнул мне из другого конца класса и заулыбался во все лицо. – Поздравляю, – так и говорили его хитро сощуренные глаза, и я закивал в ответ неожиданно слишком радостно. – Внимание сюда, – объявила миссис Ларсон, завершая свой ежедневный обход. – Наблюдая за вами последние пару дней, я заметила, что лучше всего, как ни странно, у вас получается рисовать различные здания. Это крайне любопытное наблюдение. Кто мне объяснит, почему? Кабинет вновь погрузился в безмолвие, такое непривычное и угнетающее для всех нас, привыкших к шумным и оживленным беседам с предыдущим преподавателем. – Что же, никто не знает? – усомнилась миссис Ларсон. – Джейми, ты не хочешь нам рассказать? Я покорно поднялся с места, поглядывая краем глаза на Мэтта, лицо которого вытянулось в беспокойном недоумении. – Мы… много рисовали на улице, – запинаясь сообщил я, – и все прошлое лето занимались изучением архитектуры. – Ясно, – отчеканила миссис Ларсон. – Садись. Архитектурой, значит..? Так не пойдет. Изобразительное искусство, – начала она строго, поднимаясь к столу, – Это не та область, где мы занимаемся бесконечным повторением одних и тех же вещей. Никому из вас не хотелось бы до конца своих дней рисовать кувшины и яблоки, признайтесь? Все молчали, и миссис Ларсон, казалось, была в высшей степени удовлетворена этой тишиной. – Яблоки и кувшины, – продолжала она, – годятся лишь в первый год обучения, равно как и другие глупости, вроде гипсовых бюстов. Я смотрел на Мэтта, и без слов читал в его выражении то же невысказанное возражение, что испытывал сам. Лица всех в классе помрачнели. Миссис Ларсон поправила очки. – В гипсовых бюстах нет ничего плохо. Напротив, я лишь говорю, что они не годятся вам. Нужно расширять горизонты, искать что-то новое. Например, – она сделала паузу, оглядывая ряды сверху вниз, – начать рисовать природу, озера, аллеи, леса. Наш город просто пестрит зеленью. Занавеска на окне возле стола качнулась под порывом легкого ветра, будто вторя ее словам. – С этого дня мы будем писать картины на улице, – объявила миссис Ларсон со сдержанным энтузиазмом. – Уже совсем тепло. Грех сидеть в четырех стенах. – И я надеюсь, – ядовито заметила она, когда мы с Мэттом выходили из кабинета, – что, может, тогда ты научишься правильно подбирать цвета. Гремя сумками и пакетами, сверху донизу набитыми тонкими и толстыми кистями, палитрами, красками, угольниками и переносными мольбертами, вся дружная компания из десяти человек строем покинула кабинет, ожидая миссис Ларсон в холле. Удивительная безропотность всех собравшихся здесь пугала, в особенности, оттого, что я хорошо помнил, какими они были в другое время. На уроках этого «нового» Сэма было бы не узнать: он раскачивался на стуле, бросал бумажки в окно, а один раз даже облил краской Питера, который всегда был застенчивым, и над которым в начальной школе часто смеялись. Джейн пришла к нам недавно, но, по слухам, была известна как бойкая и инициативная девчонка. Но миссис Ларсон превратила всех в молчаливых исполнителей, очень скоро заработав себе репутацию самой строгой руководительницы кружка во всей школе. Выходя за ворота, мы не переговаривались. Сэм шагал впереди и, кажется, был единственным, кто еще не терял надежды растопить лед в сердце этой холодной женщины. – А что мы будем рисовать? – спросил он заискивающе. – Здесь есть одна очень красивая аллея. Может, пойдем туда? Миссис Ларсон, не оборачиваясь, отрезала: – Мы идем рисовать ивы над озером. Аллея будет как-нибудь в другой раз. Сэм отстал, замедляя шаг. Мэтт поравнялся с ним, и кивнул сочувственно: – Я тоже хотел в аллею. Солнце так печет, что хоть помирай. Я догнал их, и мы все стали шагать чуть медленнее, чтобы сохранить дистанцию между собой и миссис Ларсон. Она шла впереди, натянув на глаза старомодную шляпу с широкими полями, закрываясь от солнца. – Ну она и монстр, – раздраженно прошептал Сэм. – Нам так никогда не выставку не попасть! Мэтт нахмурился, боязливо поглядывая на маячившую впереди спину, но опасности не было. – Как же я скучаю по мисс Грэй. – А чего она ушла-то? – буркнул Сэм. – Оставалась бы. – Я тоже скучаю, – подхватил я, присоединяясь к беседе. – Говорят, она переехала. Ее муж из Бристоля. – А-а, – протянул Сэм немного раздосадованно.– Где Бристоль, а где наше захолустье! Ей теперь до сюда, как до Америки на хромом осле. – Опять эти шутки твои? – прыснул Мэтт. – До Америки плыть надо, осел тут не поможет. – Что ты от меня хочешь? У меня двойка по географии. Развеселившись немного, мы ускорили шаг, забывая, что впереди гордо вышагивала миссис Ларсон. Нависая, словно скала, она перегородила нам путь, останавливаясь посередине дорожки. – Сплетничаете тут? Я переглянулся с Сэмом, лицо которого перекосило с странной улыбке, застывшей на губах. – Нет, просто шутим, – невозмутимо ответил он. – Миссис Ларсон, а не вы знаете, далеко от нас до Америки? Брови миссис Ларсон поползли к переносице. – Я вам не географ. Спросите об этом мистера Моргана. Разговор на этом закончился, и остаток пути мы провели в той же неприятной давящей тишине, что была в кабинете. Чтобы не было скучно я стал прислушиваться к звукам вечернего Лэйквейла. Этот маленький городок был родным для меня с самого детства. Я не помнил и месяца, когда бы покидал его больше, чем на несколько дней. Здесь поженились мои родители, здесь провели всю жизнь мои мама и бабушка. Здесь же они были похоронены. Бабушка – так давно, что я даже не помнил этого дня, а мама – летом шесть лет назад. С тех пор я ни разу не заходил на кладбище, лишь заглядывал одним глазом за решетку серой резной ограды, разворачивался и шел домой. Она и теперь смотрела на нас своим равнодушно печальными взглядом, заставляя невольно идти быстрее. – Боишься кладбищ? – с вызовом спросил Мэтт, замечая мое беспокойство. – А еще говорил, что не трус. Я фыркнул и отвернулся. – И совсем не боюсь. Мне просто дизайн ограды не очень нравится. Пейзажи с натуры никогда не были моей сильной стороной, ведь они почти всегда предполагают много зеленого, но с той части озера, на которую привела нас миссис Ларсон открывался такой живописный вид, что я на мгновение забыл об этом. Длинные ветви ив, как распущенные волосы глубоководной русалки, свисали до самой воды, задевая ее, и когда их раскачивал легкий ветерок, рисовали круги на неподвижной зеркальной поверхности. – Расставляйте мольберты вдоль берега, – скомандовала миссис Ларсон, указывая каждому его место, – и смотрите, не утопите ничего. Выполнив все ее монотонные поручения, мы расселись напротив пустых холстов, каждый думая о своем, но одновременно все об одном и том же. – Искупаемся после школы? – заговорщически предложил Сэм, краем глаза наблюдая за миссис Ларсон, которая развернула газету, откинувшись на спинку складного стульчика. – Я вчера купался. Вода отличная. – Холодно же, – поморщился Мэтт. – Скорее бы уже лето. Каникулы, – он мечтательно посмотрел на воду, – Мы с родителями уедем на месяц. – Только на месяц? – с беспокойством уточнил я. – Да. Но потом вернемся, конечно. Ты и соскучиться не успеешь, – он толкнул меня в плечо, а затем деловито окунул кончик кисти в темно-желтую краску. – Сейчас я эти ивы за пять минут сделаю. Легкотня! Я повернулся к своей работе. Карандашный эскиз выглядел неопрятным и неудачным, и я принялся быстро стирать его. Питер, сидевший поодаль, уже выводил линии ствола тонкой кисточкой, и я решил, что мне тоже стоило поторапливаться. После исправления эскиза дело пошло на удивление неплохо: краски, разложенные в привычном порядке, творили настоящие чудеса. Темно-зеленый в моей новой коробке лежал в правом верхнем углу, и я моментально расправился с нижними листьями, собираясь уже приступить к вершине. Оторвавшись от своего художества, Сэм в упор смотрел на мой холст. – Слушай, – наконец сказал он растерянно. – Ты прости, я не знал, что ты правда не видишь. Миссис Ларсон, наблюдавшая за процессом издалека, поглядела поверх газеты. – Что не так? – зашептал я Мэтту, подавая ему коробку. – Я ошибся с оттенком? Губы Мэтта вытянулись в прямую линию. Молча он забрал у меня набор, переставил местами темно-желтый с оранжевым и вернул обратно. – Все настолько плохо? – Хуже, чем плохо, – одним взглядом ответил он, поворачиваясь к себе. Громогласный голос миссис Ларсон нарушил безмолвное умиротворение, лишь изредка прерываемое шелестом крыльев стрекоз. – Посмотри-ка сюда, Джеймс Блэк! Липкий холодок пробежал по моей спине. Полным именем меня называл только отец, и то, только когда сильно злился. – Я к тебе обращаюсь, Джеймс. Или ты еще и глухой? – раздалось над самым моим ухом, и я вздрогнул, – Скажи-ка, какой это цвет? – Песочный, – выдал я наугад с замирающим сердцем и надеждой глядя на Мэтта. Он нахмурился, выражая неодобрение. – Или, может… сосновый зеленый? – Еще скажи фиолетовый, – язвительно усмехнулась миссис Ларсон, приподнимая очки. – Никак не пойму, что ты здесь забыл, когда у тебя такая беда со зрением. Встань и иди подумай над своим поведением. И, подталкивая в спину, она сопроводила меня до одного из росших на пригорке неподалеку ясеней. Ноги немели, руки безвольно опускались сами собой. От волнения я не смог возразить ни слова и, дрожа всем телом, замер под нависшими ветвями могучего раскидистого дерева. Солнце пробивалось с трудом сквозь его громадную по человеческим меркам крону, и его слабый луч падал мне на плечо. Умолять вернуться было бессмысленно, и от мысли об этом все болезненно сжималось где-то внутри. Это был уже не первый раз, когда краски, перемигивающиеся всеми цветами радуги, подводили меня. Единственным цветом, что я видел очень отчетливо, был черный. Черный, как отчаяние, в которое ввергала меня цветовая слепота. Карандашные контуры на холстах всех присутствующих мало-помало заполнялись разводами акварели. Один Сэм сидел молча, вперив взгляд в свой лист и не рисовал. – До конца занятия полчаса, – поторапливала миссис Ларсон с особой жесткостью в голосе. – Почему прохлаждаемся, Харрингтон? Сэм вздрогнул, поднимая голову. – Тоже цветов не видишь? Я стоял в нескольких метрах от берега, но даже так разглядел, каким неестественно белым стало его лицо и как дрогнули губы. Он поднялся, моментально сравнявшись в росте с миссис Ларсон. – Это я сделал, – сказал он резко, глядя ей прямо в лицо. – Это я поменял его краски местами. Мне очень жаль. – Что? – круглое лицо миссис Ларсон вытянулось и покраснело. – Ты? Но зачем ты это сделал? – Я не знал… Я нечаянно, – стушевался растерянный Сэм. Я посмотрел на него, но он избежал этого взгляда. – Марш к другому дереву. Постоишь, одумаешься! Приказной тон не оставил ему выбора, и Харингтон, шаркая ногами, поплелся к соседнему ясеню. – Прости, – буркнул он, проходя мимо. – Я не знал, что ты правда не видишь. Я подумал, что он соврал и, глядя на Мэтта, сжимавшего кулаки, понял, что не был одинок в своих выводах.