Изумрудное небо в твоих глазах

Сэм стоял на воротах. Настроение у него было скверным, и это было видно невооруженным глазом. Покраснев, то ли от усердия, с которым он отбивал атаки противника, то ли от злости, он сверкал глазами в сторону Мэтту. На этот раз он был в роли главного защитника и от волнения не мог удержаться на месте. Оливер оказался совсем не промах и притащил с собой двух новых игроков, как он утверждал, из настоящей футбольной команды, отчего нервы у всех были натянуты до предела, и даже мне, сроду не участвовавшего в матчах, было не по себе. – Мэ-этт! – орал Сэм, метаясь от одной штанги к другой. – Что ты там встал! Бей давай! Мэтт замахнулся по мячу, который уже вовсю нацелился на ворота, но не успел отреагировать вовремя и нечаянно задел его рукой. Команда старшеклассников дружно взвыла, предвкушая победу. – Штрафной удар! – выкрикнул Оливер, бросаясь в толпу. – Сейчас-то мы точно отыграемся. Эй, Дэйв, – он грубо оттолкнул Мэтта, – посторонись, размазня! Я зажмурил глаза в ожидании гола. Вот сейчас он со всего размаху врежет ногой и мяч, как миленький, полетит прямиком в ворота. Сэм тогда будет в бешенстве… И Мэтт тоже, потому что пока что у них ничья. Темнота черная, непроглядная и волнение. Я почти не дыша поднимаю голову и прислушиваюсь к разочарованному гудению целого хлора голосов. – Промазал, – сообщает судья – мальчишка, сидящий с карандашом на скамейке. – Начинаем второй тайм! Я еще некоторые время наблюдал за тем, как уже на исходе сих, но с улыбками на лице носились по полю парни в синих футболках, а потом поднялся и пошел в сторону лавки с мороженым. – Если они победят, ему точно захочется есть, – думал я, поглядывая на небо. Облака, которые ветер прогнал с утра, начинали беспокойно собираться в стайки, будто искали своих, как кудрявые овечки на пастбище. Я старался прогнать все мысли, поскорее забыть обо всем, что наговорил вчера Мэтту, о том, что мне рано или поздно пришлось бы во всем сознаться отцу, и желательно, до того, как ему позвонят из школы, но это получалось с трудом. И я уже почти сдался, предаваясь безмолвной грусти, как что-то мелькнуло в кустах, словно тень, а затем промчалось вдоль тротуара и скользнуло мне под ноги. – Найти?! – воскликнул я и с изумлением огляделся вокруг. Вот фонарный столб, у которого мы стояли вчера, а если долго идти вниз по улице, то придешь к большой луже, которую Мэтт назвал морем и куда мы запускали кораблики. Но что все это значит? Опустившись на крыльцо дома Мэтта, я задумался. Неужели Эшли действительно жила неподалеку от школы? Но тогда почему мы ни разу не видели ее здесь? Найти, не обращавшая на меня совершенно никакого внимания, принялась умываться, и бубенчик на ее ошейнике тоненько звенел. – Где же твоя хозяйка? – обратился я к ней и попробовал протянуть руку, но котенок ловко отпрыгнул в сторону и уставился на меня полными презрения сощуренными глазами. Мне показалось, что это была насмешка, и вздохнул. – Хорошо тебе. Ходишь, где хочешь, живешь, как хочешь. И глаза твои желтые в сотню раз полезнее для тебя, чем мои. Еще в начальной школе нам рассказали о том, что у кошек неполноценное зрение, потому что они не различают некоторых цветов, и уже тогда это сильно впечатлило меня, ведь все знают, что они прекрасно ориентируются в пространстве, даже в кромешной темноте и вполне неплохо устроились в этом мире, в отличие от людей… К счастью, додумать эту неприятную мысль мне не удалось, и я был даже благодарен за это появившейся на повороте девушке. – Найти! – она удивленно всплеснула руками, замечая котенка, сидевшего на дороге. – Как ты здесь оказалась? Я ведь заперла тебя в комнате! Я поднял глаза к открытому окну на первом этаже, и наши взгляды неожиданно встретились. Только тогда я заметил, что берета на голове у девушки не было, а наряд казался слишком уж формальным для ее обычного чудаковатого вида. – И ты тоже тут? – протянула она, оживляясь. – Присматриваешь за моей Найти? А я как раз только из пекарни. Ну и долгая же была смена сегодня, – прибавила она, поворачиваясь к двери. Я сидел, не шелохнувшись, в изумлении, которое сравнилось бы, пожалуй, только с тем днем, когда я узнал, что от нас уходит мисс Грэй. – Чего ты смотришь? – удивленно моргая, спросила девушка. – Может, тоже хочешь зайти? – в ее голосе не было насмешки, но я счел это за шутку и улыбнулся, чтобы не показаться подавленным. Что, если бы она решила, что я нарочно пришел сюда?.. Как бы я стал выкручиваться? – Тебя что, выгнали из кружка? – спросила она после долгой паузы. – Ты ведь рисовал тогда один на холме, помнишь? – К-конечно, – голос тут же предательски дрогнул. – Но что с того? – Выгнали? – повторила она с нажимом. Я замотал головой, пряча лицо в ладонях. – Тогда чего ты такой кислый? Вон, меня тоже скоро выгонят, а я и то не сдаюсь… – начала она, но тут же умолкла, будто испугавшись, что сболтнула лишнее. Я поднялся с крыльца и неуверенно развернулся в сторону стадиона. Может, лучше уйти? Разговаривать с ней неловко. Мы ведь почти не знакомы. Пару раз только перекидывались словами, но все эти разы мне хотелось провалиться под землю за свою глупую и неуместную робость. Я взглянул на нее еще раз, чтобы попрощаться, и заметил внезапно одну очень странную вещь. Если зрение не подводило меня, круглые сережки в ее ушах были разного цвета, и она из них подозрительно напоминала одну из тех, что Мэтт подобрал у скамьи на старой площадке. – Послушай… Я… в общем, скоро вернусь, – невпопад выдал я и уже собрался рвануть с места, но меня окликнули. – Я домой пойду. Если что-нибудь понадобится, зови меня в окно. До чего же чудна́я! Мэтт тогда назвал ее «странненькой» и оказался абсолютно прав. Разве стал бы кто-нибудь вроде нее вести со мной знакомство? Она собиралась попасть на выставку в Лондон, в саму столицу! О таком у нас с миссис Ларсон не принято было даже мечтать, даже заикаться о чем-то большем, чем местные конкурсы. Я и сам не думал об этом ни когда только начинал, ни, тем более, теперь, когда почти решил для себя, что с живописью все кончено. Лучше завязать, чем потом расстраиваться, что ничего не вышло. Отец всегда говорил мне об этом, но я не слушал его. Дома я столкнулся ним почти у порога и, наспех пробормотав «привет», поднялся в свою спальню. Сережка лежала в нижнем ящике комода возле кровати, я быстро отыскал ее среди стопки старых рисунков и других ненужных бумаг и уже собирался было идти, но за ручку двери дернули с обратной стороны. Сунув находку в карман, я вытянулся во весь рост и настороженно поглядел на дверь. Отец очень редко заходил ко мне, и если это случалось, то почти всегда означало только одно – жди каких-нибудь неприятностей или строгого выговора. Но за что, я не смел и предположить, а потому внутренне замер в тягостном растерянном ожидании. – Ты не видел моих чертежей? – мрачно спросил он, не переступая порога. – Я вчера где-то их оставил. Кстати, и почему ты еще не сел за уроки? Шляешься черт знает где, а потом мне из школы звонят. Я отступил к окну в ожидании худшего. Нужно было все ему рассказать, объяснить, про миссис Ларсон… Но в цепком осуждающем взгляде не читалось и капли сочувствия, и я молчал, низко опуская голову. Он бы не порадовался, даже если бы я заявил, что брошу, ведь это бы означало, что эти шесть лет были пустой тратой времени. Но и становится инженером, как он, я бы не хотел. – Джеймс, я, кажется, с тобой разговариваю. Ты был на занятиях? – Д-да, – я запнулся, лихорадочно соображая, под каким предлогом лучше было выйти из комнаты. Сережка была крепко сжата в кулаке. – Ты сейчас на улицу? – догадался отец, проследив за направлением моего взгляда. – В девять чтобы был дома. И купи мне сигарет. Словно тень я выскользнул из комнаты и, перепрыгивая через две ступеньки, спустился в коридор. Пока он не передумал, нужно было скорее уносить ноги, а желание наконец поговорить по душам, испарилось как дым под действием этого безапелляционного безликого тона. Он бы все равно ничего не понял и вряд ли стал бы меня выслушивать. Уверенный, что Эшли уже скрылась за дверью, я растерянно замер возле ее порога. В серебристых коротких прядях поблескивали солнечные лучи, как круги на воде, и весь силуэт, окаймленный ими, явственно выделялся на фоне блеклой и однотонной улицы. – Быстро ты, – лучезарно улыбнулась девушка. – Я сначала собиралась домой идти. Но потом передумала. – А я тут… принес кое-что… – слова, как отчеканенные, с трудом сходили с языка, но я себя пересилил. – В общем, вот! – Это же моя сережка! – восхищенно воскликнула девушка. – Как?.. Где?.. – большие золотые глаза превратились в узкие щелочки, – А-а, это ты мне должок возвращаешь за ключ. – рассмеялась она, принимая из моих рук блестящую бусину. – Извини, но можно странный вопрос… А какого она цвета? – Розовая, конечно же, – снова улыбнулась Эшли. – А ты думал..? – Серая. Для меня розовый чаще всего выглядит, как серый. – Это грустно. Но знаешь, даже довольно любопытно. Кто еще, кроме тебя, нарисовал бы серебряные цветы или подумал, что у меня волосы цвета зимних деревьев? – Ты… запомнила? – взволнованно пробормотал я. – Но это же странно. Я странный. И рисовать из-за этого не могу! На мгновение улица погрузилась в тревожную тишину, все вокруг умолкло, даже листья на деревьях не шевелились, и только где-то в вышине щебетал взволнованный стриж. – И вовсе не странно. И не все ли равно, пока ты сам радуешься тому, что делаешь? Все равно, что скажут другие. Ты рисуешь для себя, разве нет? – Для себя?.. Может, ты и права, но… – я замялся, сомневаясь, стоило ли вообще рассказывать. Ей почти наверняка не было до этого никакого дела, но вздох из груди вырвался сам собой, перечеркивая волнение. – Я ничего не вижу. Не могу даже понять, ошибаюсь ли, когда выбираю цвет, не разбираюсь в оттенках. Это то же самое, как… как быть глухим музыкантом! – Ну и что, – невозмутимо повторила Эшли, наклоняя голову так, что ее берет съехал набок. – Бетховен потерял слух, и написал свои лучшие произведения именно в те последние годы. Полно музыкантов, у которых были тяжелые ситуации, но они не сдавались. Я могу даже назвать сейчас нескольких… – она принялась перечислять фамилии, и с каждой названной у меня все больше щемило в сердце. – Это не то, ты не понимаешь… Никто не понимает, – от поднявшегося в душе вихря переживаний я сжал кулаки, и опустился на краешек крыльца. – Но ведь ты же сам понимаешь? Мне показалось, что она издевалась надо мной, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что я ошибался. Это был удивленный, даже в какой-то степени сочувственный взгляд. – Если понимаешь, тогда просто забудь о ней. Я имею в виду о той… женщине. Миссис Ларсон, да? Уж она-то точно никогда не поймет, – продолжала Эшли тем же участливым тоном. – Но… что дальше? Может, лучше сразу… все бросить? – руки задрожали, и я вновь почувствовал, что тону, погружаюсь в бездонное море воспоминаний, которое затягивает в пучину, как монстр, выпустивший свои длинные костлявые щупальца. Из его ловушки не было выхода. Еще никогда. – Меня не взяли на местную выставку и никогда не возьмут, – пробормотал я в отчаянии, не ожидая ответных слов. Но Эшли решительно поднялась на обе ноги и уперла руки в бока. – А вот это же совсем никуда не годится! И не стыдно тебе? Ты же тоже ху-дож-ник! Прямо как я! – от ее бодрого тона у меня мурашки побежали по коже, но намерение продолжать разговор угасало с каждой секундой. – Если не взяли здесь, тогда стремись к Лондонской выставке. Ты же знаешь, она каждый год бывает! – К Лондонской? – я развернулся и замер. Девушка не смеялась, даже наоборот, на ее плотно сжатых губах на мелькнуло и тени улыбки, брови были нахмурены. – Ну да, – просто согласилась она. – А почему нет? Если у тебя есть цель, ты рано или поздно придешь к ней. – Но… но… – Никаких «но»! Я старше тебя, и я лучше знаю, – прибавила она с какой-то комичной гордостью. Я вздохнул, но какое-то чувство внутри не позволило сделать и шага в сторону. – Слушай, а тебя… тоже из-за дальтонизма выгнать хотят? – Ну-у, не совсем. Я в последнее время редко бываю в Бристоле. Конечно, они думают, что я прогуливаю пары, и злятся. Но давай не будем об этом, – поспешно добавила она. – Прогуливаешь? – с сомнением протянул я. – Это из-за работы? Эшли колебалась, и я с удивлением отметил перемену в ее голосе, когда речь зашла о ее делах. Что-то было не так или мне просто показалось? – Вроде того… Я работаю четыре раза в неделю здесь, в Лэйквейле. Возвращаться в Бристоль слишком далеко, – поспешно пояснила она, вспоминая вдруг о своих сережках. – Надо зайти домой, положить их в коробку… – Но Бристоль такой большой город, – пробормотал я себе под нос. – Там, должно быть, полно пекарен и других мест для работы. – Да, но!.. Хотя нет, забудь. Я пойду тогда, – и, поднявшись по лестнице, состоявшей из трех ступеней, Эшли скрылась за дверью. Но не прошло и минуты, как в окне на втором этаже мелькнула копна ее серебристых волос. – Я забыла сказать «до завтра»! – крикнула она. – И еще спасибо! – Не за что, – я еще некоторые время смотрел, как играло золотистое солнце в стеклах под карнизом, и не мог выкинуть из головы одну-единственную мысль. Разве ее взяли бы на выставку в Лондоне? А если бы и взяли, то… почему?