dein spiegelbild

Ген чувствует, как скользят вверх по телу свои, будто чужие руки. Прохладные пальцы шеи касаются, спускаются ниже, высчитывая каждый позвонок, на бледной коже выступающий. Дальше – рёбра. Такие же тонкие и выступающие на коже каркасом, стискивающим грудную клетку и не дающим полностью вздохнуть… Касания похлеще дури дурманят и уносят куда-то далеко-далеко. Ген закрывает глаза, до мельтешащих перед глазами бликов зажмурившись, и видит космос. После лёгких касаний, под веками — новая вспышка. И низ живота тяжелеет, накрывает приятная истома и покалывают кончики на этот раз своих пальцев. Сверху рваный вздох слышен. Чужое дыхание левое ухо щекочет. Чёрные пряди закрывают часть обзора и Ген убирает их в сторону, чтобы в следующее мгновение оказаться вжатым в подушки. Ген чувствует, как он ускоряется. Тело прошибает крупная дрожь, Ген снова жмурится и сам в подушку цепляется, в руках её сжимая, стягивая простынь и стараясь не стонать. Любой звук сейчас не нужен. Сейчас есть только он и звенящая тишина комнаты. И отражение в зеркале, которое такими же пристальными синими глазами смотрит, и этим взглядом каждый шумный вздох сопровождает, что с губ срывается периодически. Ген не вывозит физически. Он выгибается дугой, прогибается в пояснице и теряется в своих-чужих руках, которые и дальше скользят по телу, запуская табун мурашек по позвоночнику. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Ген чувствует, как поднимается и опускается грудная клетка, как воздух циркулирует в лёгких, пытаясь насытить организм таким необходимым кислородом. Ген знает, чувствует, как сжимаются на шее прохладные пальцы и картинка перед глазами плывёт. Сознание ненадолго уплывает, но потом его силой возвращает в реальность новый толчок. На этот раз глубже. До звёзд перед глазами, до застывших в уголках глаз слёз и до сбитого дыхания. Забытого за ненадобностью вздоха. И такого же тихого, приглушенного всхлипа, что ненадолго взаправду разрушает тишину. А дальше Ген снова молчит. Кусает краешек подушки, ощущает трение чужой кожи об его собственную. Каждым миллиметром, каждым атомом, каждой частицей. Растворяясь в этом моменте, распадаясь на те же атомы и собирая себя вновь. И всё — за считанные минуты в своих-чужих руках. Сверху шепчут на ухо, но Ген ни черта не понимает. Мозг функционировать отказывается. Для него сейчас мир до одной единственной точки сузился. Для него теперь ничего, кроме ощущений, не существует. И Ген ощущает. Тонет в накрывающем лавиной чувстве, собственными стонами давится и всё ждёт, когда это закончится. Не заканчивается. В следующее мгновение он отстраняется. Сжимает пальцами ягодицы, прикладывая больше усилий, оставляя на том месте будущий след. Метку, чтобы Ген помнил. Не смел забывать, что это тело для его рук создано. Потому что каждый миллиметр будто под него сделанный. Будто бы скульптор выточил самую красивую статую из холодного белого камня. И сейчас эта статуя распласталась прямо под ним и в лунном свете с простынями сливается. Блики гуляют по влажной коже, ненадолго задерживаясь на капельках пота и, мелькнув, снова исчезают. Теряются в прекрасном теле, им же будто впитываются и кажется, что Ген светится. Светится пламенем потухших звёзд, что умирают и возрождаются каждую ночь. Что горят и перегорают. — Ты слаб. Ты жалок. Ты немощен и беспомощен… Он не останавливается, сжимает талию, снова на нежной коже отметины оставляет и любуется тем, как травмированные участки кровью наливаются. Красный придаёт картине особенного шарма и он наслаждается. Каждый росчерк он словно роспись. Его кожа же — чистый холст. Каждый шрам это его подпись. Шедевр высотой в полный рост. Он из Гена скульптуру лепит. Создаёт шедевр чужими-своими руками и собирает въевшийся под кожу образ из мелких осколков. Потому что кто-то ведь должен собирать сломанные игрушки. Ген знает, что это всё сон, но чужое тепло греет кожу, в этот миг фантазия переплетается с действительностью и он правда видит. Видит нависающий над ним силуэт. Видит сливающиеся с ночью чёрные волосы и свои, такие же синющие и проницательные глаза. Чей владелец стискивает его в кольце рук и двигается снова, в этот раз глубже. Ген не может вспомнить, когда его перевернули. Просто спину холодит простынь, а отражение в зеркале обретает очертания. Похожее на Гена как две капли воды, за исключением волос цвета бездны — чёрной и беспросветной. — Ты жалок. Ты готов бросить мир к его ногам, но он бросит тебя ради этого же мира. Тебя никогда не выбирают, тебе суждено проиграть. “Тебя никогда не выбирают” в ушах звучит, стучит набатом в черепной коробке и все звуки заглушает. Как заевшая пластинка крутится и не даёт вздохнуть, будто простые слова взаправду могут вышибить воздух из лёгких. — Ты… лжёшь… — слова даются с трудом. Всё что может Ген — делать вдохи и стараться оставить при себе хотя бы поломанную, протоптанную, изувеченную чужими обещаниями гордость. — Ври себе дальше, — ехидства в чужом голосе на десятерых хватит. А яд, коими эти слова пропитаны, убил бы тысячу. Ген чувствует, что он эту ненависть не вывозит. Вывести не сможет. Он устал от всего и хочет просто не спать. Не просыпаться. Не существовать и просто сдаться. Потому что за последние полгода спокойствия ему не видать даже во сне. Своё-чужое лицо кривится, искажённое гримасой презрения, и в следующее мгновение холодные пальцы смыкаются на горле снова, перекрывая доступ к кислороду. В следующий миг Ген просыпается. Подскакивает, садится на футоне и зарывается пальцами в окрашенные волосы. Луна освещает комнату, задерживается в зеркальной глади и позволяет Гену подробнее разглядеть своё тело. Испещрённое новыми, наливающимися кровью шрамами. Ген вздыхает, стаскивает с кровати простынь и быстрым шагом идёт к зеркалу. Чтобы завесить его, скрыть зеркальную гладь и больше никогда не видеть своё отражение.