Актер.

Прийдя в номер, "Мара" просто улегся в кровать, не желая думать хоть о чем-то. До этого все его мысли занимало лишь желание не умереть мучительной смертью. Простая смерть его не пугала, в отличие от боли, которую он не любил. Возможно, выступления на арене можно было назвать некой степенью мазохизма, но его буквально продал Колизею собственный отец в уплату долгов в игорном доме. С того момента человек, зовущий себя его отцом умер для "Мары", как и его настоящее имя. Долг был громаден даже по меркам многих богачей. Сейчас, когда он почти избавился от оков Олимпийских боев, "Мара" не имел ни малейшего понятия, что мог бы делать дальше. Он долго мечтал о том, как уплатит этот злосчастный долг и сбежит куда-нибудь далеко. Но сейчас он этого боится. Проведя какое-то время в городе, преследуя Лиафвина, он понял, что крайне далек от должного уровня социализации. Его теперь пугала возможность взаимодействия с людьми и слишком большие толпы. Раздражало внимание, от которого, однако, невозможно было избавиться даже вне Колизея из-за его лица. У него даже были мысли оставить на нем шрам, но ему не хватило духу изрезать лицо, ставшее его последним воспоминанием о матери. До встречи с его отцом и даже несколько позже, она была членом бродячей трупы цирковых артистов. Именно навыки, которым она его обучила, не раз спасли его жизнь не только на Олимпийских боях, но и во всем Колизее в целом, особенно в первые пять лет. — Как редко можно увидеть тебя без той маски. Решил сбежать, даже не предупредив меня, Мара? От до тошноты знакомого и ненавистного голоса все мышцы тела напряглись. У двери стоял мужчина видом немногим старше двадцати шести лет с темно-каштановыми, почти чёрными волосами. Немного смуглая кожа делала шрамы на открытых участках его тела очень заметными, что не лишала образ некой темной стати. В алых глазах мужчины можно было утонуть, если смотреть слишком долго; они словно отражали кровь всех, кого он убил. Этого человека "Мара" ненавидел больше всех в Колизее. Никто не знал его имени, но его сценическое прозвище этого и не требовало. Ему дали имя того, что изничтожило практически всех людей этого мира. — Какого черта мой многоуважаемый старший соизволил огорчить меня своим визитом, Азраил? — Мне казалось, что вопрос сейчас задал я. Парень даже не думал отвечать, с вызовом взирая на собеседника. Он понимал, что за это ему могут и руку сломать, но прогнуться под этим демоном было еще хуже. За всю свою жизнь в Колизее "Мара" ни разу не увидел и толики души в этом человеке, от чего решил его таковым и не считать. Азраил был первым из главной шестерки Олимпийских бойцов. — Знаешь, мне очень интересно, что мне прикажут, когда поймут, что ты действительно сбежал. Если предоставится шанс убить тебя, мне ничего не помешает это сделать.— мужчина приблизился, встав практически вплотную, когда между ними было не больше пяти сантиметров. — Думай что хочешь на этот счет, но поверь, сбеги я, тебе бы прожрали мозги еще в первую неделю.— в глазах сребровласого более не горело света. Там остался лишь холод ледяной глади в полярных водах, откуда выглядывало затаившееся в самой глубине отвращение. Между этими двумя была мерзко противоречивая связь. Оба ненавидели друг друга, однако лишь перед другим каждый открывал свое истинное лицо. Они питали друг к другу взаимное презрение, но "Мара", пожалуй, с этим отличится больше, ведь у Азраила никогда не замечалось достаточно сильных эмоций, не говоря уже о чувствах. Алоглазый рассмеялся взгляду парня перед ним, дотрагиваясь до его подбородка, медленно подводя палец к губам. Практически в ту же секунду у его шеи оказался кинжал, что оставил за собой алую нить, которая теперь лентой изгибалась, стекая к ключице. Когда лезвие начало углубляться в шею, Азраил убрал руку, смотря на "Мару" сверху вниз. — Я слышал, Альтарф любит бросать своих контракторов. Будь осторожен. А если же, действительно произойдет так, что ты оставишь Колизей, мне правда интересно, сколько ты сможешь продержаться. — Проваливай отсюда... Не убирая с лица примерзкой ухмылки, первый номер Олимпийских боев повернулся к шестому спиной и направился к двери, после чего скрылся из вида. Сребровласый смотрел на дверь еще с минуту, после чего походкой лунатика направился в ванную комнату, где его вырвало. Когда рассудок слегка прояснился, парень начал растирать мокрым полотенцем, которое он облил каким-то алкоголем в комнате, губы и подбородок, злобно говоря что-то под нос. — Чертов псих... "Мара" его ненавидел, потому что понимал, что этот демон испытывает к нему что-то более мерзкое, чем простое презрение, и это заставляло комку подкатывать к горлу. Ноющая боль на губах заставила его положить полотенце на место. Но какой бы не была его ненависть, парень знал, что Азраил был не из лжецов. Он был манипулятором, но точно не чистым лжецом. Слова об Альтарфе посадили в нем семя раздора и сомнений. Решив проверить, он отложил свой суточный сон и вышел из своего номера. Все равно от настроения находиться в этом месте остался один лишь пепел.