Связанные Равой

      Катакомбы под Ба Синг Се помнили многое.       Они помнили первых магов земли, которые высекали эти тоннели в скальной породе, движимые не только необходимостью, но и благоговением перед древними силами, спавшими в глубинах. Они помнили ритуалы и церемонии, проводимые здесь в честь духов-хранителей, помнили жертвоприношения и молитвы, возносимые к небесам сквозь толщу камня. Они помнили войны и осады, когда эти подземелья становились убежищем для тысяч людей, спасавшихся от вражеских армий.       Но сегодня они запомнят другое. Сегодня они станут свидетелями предательства, которое изменит судьбу мира.       Отряд Дай Ли выстроился полукругом в огромной подземной зале, которую местные называли «Сердцем Горы». Огромное помещение с высокими сводами, теряющимися в темноте, было освещено лишь зелёными кристаллами, вкраплёнными в стены. Они светились мягким, призрачным светом, отбрасывая на каменные лица агентов тайной полиции длинные, искажённые тени. Их было не меньше полусотни — молчаливых, безэмоциональных, с пустыми глазами, которые не выражали ничего, кроме абсолютной, нечеловеческой преданности своему хозяину.       Лонг Фенг стоял в центре залы, и его лицо, обычно скрытое под маской холодной вежливости, сейчас выражало торжество. Он ждал этого момента долгие годы. Годы унижений, годы притворства, годы служения бездарному царю, который даже не подозревал о том, что его город — всего лишь тюрьма. Теперь всё изменится. Теперь он получит то, чего всегда желал. Власть. Настоящую, абсолютную власть над Ба Синг Се.       Но сначала нужно было разобраться с теми, кто стоял на его пути.       Аанг, Катара, Сокка, Тоф и Руфиина стояли спиной к спине в центре залы, окружённые со всех сторон. Их лица были напряжены, но в глазах не было страха — только решимость. Они прошли через слишком многое, чтобы сдаться сейчас. За их спинами был освобождённый Аппа, который, хоть и ослаб после плена, грозно рычал, готовый защищать своих друзей до последнего вздоха. Момо, прижавшийся к его шкуре, дрожал, но не издавал ни звука.       Айро, дядя Зуко, стоял чуть поодаль, и его лицо, обычно такое доброе и умиротворённое, сейчас было искажено болью. Глубокие морщины, прорезавшие его лоб и щёки, казались ещё глубже в призрачном свете кристаллов. Он смотрел на племянника — на того, кого любил как сына, кого вырастил после смерти Лу Тена, кого пытался наставить на истинный путь долгими бессонными ночами у костра. Зуко стоял между ними — между светом и тьмой, между добром и злом, между своей истинной судьбой и тем, что обещала ему сестра.       И Айро видел, как его племянник колеблется.       Зуко стоял, опустив голову. Его лицо скрывала тень, но плечи дрожали, а кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Он не смотрел на дядю. Не смотрел на Аанга. Не смотрел ни на кого. Его взгляд был устремлён в пол, словно он искал там ответы на вопросы, которые мучили его всю жизнь.       Кто он? Изгнанник, лишённый всего? Принц, жаждущий вернуть трон? Сын, отчаянно ищущий отцовской любви? Или что-то большее? Что-то, о чём говорил Айро все эти годы?       Азула вышла вперёд из тени колонны, где она стояла всё это время, наблюдая за происходящим с холодным, оценивающим интересом. Её движения были грациозными, почти танцевальными — она ступала по каменному полу так легко, словно не касалась его. Длинные чёрные волосы, собранные в тугой пучок, блестели в свете кристаллов, а на губах играла та самая надменная, хищная улыбка, от которой у Аанга каждый раз холодело внутри. Синие искры плясали на кончиках её пальцев — не просто огонь, а нечто более опасное, более смертоносное. Молния, подчинённая её воле. — Ну вот мы и встретились снова, Аватар, — произнесла она, и её голос, мелодичный и холодный одновременно, эхом разнёсся под каменными сводами, многократно отражаясь от стен и создавая жуткое, потустороннее звучание. — Знаешь, я должна признать: ты меня впечатлил. Выжить после всего, что я на тебя обрушила, — это дорогого стоит. Особенно после того случая с буром. Я думала, ты там и останешься, под тоннами магмы.       Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом своих слов. — Но, боюсь, сегодня твоя удача закончится. У меня больше нет времени играть с тобой. Отец ждёт результатов. А я не привыкла его разочаровывать.       Аанг не ответил. Его взгляд был прикован не к Азуле, а к Зуко. Принц Огня стоял, опустив голову, и его лицо скрывала тень. Но Аанг видел — чувствовал — его внутреннюю борьбу. Зуко не был злым. Не был жестоким. Он был сломленным. Потерянным. Отчаянно ищущим путь домой. И Аанг понимал его. Слишком хорошо понимал. — Зуко, — голос Айро прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём была такая сила, такая мольба, что даже камни, казалось, прислушались. — Племянник. Взгляни на меня.       Зуко не шевельнулся. Айро сделал шаг к нему — медленный, осторожный, словно приближался к раненому зверю. — Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжил он. — Я знаю, как сильно ты хочешь вернуться домой. Как сильно ты хочешь снова увидеть родные стены, вдохнуть запах цветущей сакуры в дворцовом саду, услышать голос отца, говорящий, что он гордится тобой. Я знаю, как болит твоё сердце каждую ночь, когда ты ложишься спать под чужим небом, не зная, есть ли у тебя вообще дом.       Он остановился в двух шагах от племянника. — Но послушай меня, Зуко. Послушай внимательно. Честь, которую ты ищешь, — она не там. Не во дворце. Не в одобрении Озая. Не в троне, который у тебя отняли. Она здесь. — Он прижал руку к груди, туда, где билось его старое, усталое сердце. — В твоём сердце. Ты уже достойный человек, Зуко. Ты уже заслужил свою честь. Ты доказал это, когда отказался от преследования Аватара, чтобы спасти меня. Ты доказал это, когда помог тому мальчику в пустыне. Ты доказал это каждый раз, когда выбирал добро, даже если это стоило тебе всего.       Голос Айро дрогнул, и на его глазах заблестели слёзы. — Я люблю тебя, Зуко. Люблю, как сына. Как того, кого вырастил после смерти Лу Тена. Ты — всё, что у меня осталось. Всё, ради чего я ещё живу. Прошу тебя, не губи свою душу. Не выбирай тьму. Она не даст тебе того, что ты ищешь. Она только заберёт у тебя всё, что у тебя ещё есть.       На мгновение в катакомбах повисла абсолютная тишина. Даже кристаллы, казалось, перестали светиться, затаив дыхание вместе со всеми. Зуко поднял голову, и Аанг увидел в его глазах слёзы — настоящие, горячие, бегущие по щекам, оставляя дорожки на коже, обожжённой старым шрамом. Он смотрел на дядю, и в его взгляде была такая боль, такая тоска, что у Аанга сжалось сердце.       Он колебался. Он почти сделал правильный выбор.       И тогда заговорила Азула. — Как трогательно, — протянула она, и её голос сочился ядом, как у змеи, готовящейся к броску. — Дядя, ты всегда был сентиментальным глупцом. Ещё с тех пор, как я была ребёнком, ты пытался учить меня «мудрости» и «состраданию». Помнишь? Ты дарил мне кукол и говорил, что настоящая сила — в любви. — Она рассмеялась — холодно, жестоко, и её смех эхом отразился от стен. — Как же ты ошибался. Настоящая сила — в страхе. Власть — это не любовь подданных. Власть — это когда они боятся даже посмотреть тебе в глаза.       Она шагнула к Зуко, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Честь в сердце? Красивые слова, дядя. Но пустые. Честь — это власть, Зуко. Власть и признание. Отец ждёт тебя. Я говорила с ним перед отъездом. Он сказал, что скучает по тебе. Что жалеет о том, как всё вышло. Он хочет, чтобы ты вернулся домой. Героем. С Аватаром в цепях.       Зуко замер. Его лицо, только что смягчившееся, снова ожесточилось. Азула заметила это и продолжила, нанося удар за ударом, как опытный кулачный боец. — Ты лжёшь, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности. — Лгу? — Азула приподняла брову, изображая оскорблённую невинность. — Спроси у своих воспоминаний, Зуко. Вспомни день изгнания. Вспомни, как отец смотрел на тебя, когда ты стоял на коленях в Зале Агни Кай. Он не ненавидел тебя. Он был разочарован. Потому что знал: ты способен на большее. Ты — его сын. Его первенец. Его наследник. Ты рождён для величия, а не для жалких скитаний с этим старым глупцом.       Она указала на Айро, и в её жесте было столько презрения, что даже Дай Ли, казалось, вздрогнули. — Посмотри на себя, Зуко. Ты — принц Народа Огня. Твой прадед, Созин, начал эту войну, чтобы принести величие нашему народу. Твой дед, Азулон, продолжил его дело. Твой отец, Озай, стоит на пороге окончательной победы. А ты? Ты прячешься в катакомбах с врагами, слушая сентиментальные бредни старика, который променял честь на чайные церемонии.       Она протянула ему руку — изящную, с длинными пальцами, на которых всё ещё плясали синие искры. — Пойдём со мной, брат. Вместе мы будем непобедимы. Вместе мы вернём Народу Огня его былое величие. Отец будет гордиться тобой. Я обещаю. Клянусь честью нашей семьи.       Аанг смотрел на Зуко, и его сердце разрывалось от боли. Он видел, как принц борется с собой. Видел, как в его глазах мечутся тени прошлого — боль унижения, когда отец отвернулся от него; отчаяние изгнания, когда он просыпался каждое утро, не зная, есть ли у него будущее; и надежда — та самая, хрупкая, почти угасшая, но всё ещё теплящаяся, — что однажды он сможет вернуться домой. Аанг хотел крикнуть: «Не слушай её! Она лжёт! Она использует тебя!» Но слова застряли в горле, превратились в комок, который душил его.       Потому что он знал: Зуко должен сделать этот выбор сам. И никто — ни Айро, ни Аанг, ни даже сама судьба — не может сделать его за него. Зуко сделал шаг. К Азуле. — Зуко, нет! — голос Айро сорвался на крик, полный такой боли, такой муки, что даже Дай Ли, эти бездушные марионетки Лонг Фенга, на мгновение замерли. — Племянник, прошу тебя! Я люблю тебя, как сына! Ты — всё, что у меня осталось! Всё, ради чего я ещё живу! Не губи свою душу! Не выбирай тьму! Она поглотит тебя, и ты никогда не найдёшь дорогу назад!       Зуко остановился. На мгновение их взгляды встретились — дяди и племянника, учителя и ученика, отца и сына во всём, кроме крови. В глазах Айро было столько любви, столько боли, столько надежды, что даже камни, казалось, заплакали. Он протянул к нему руки — старые, морщинистые, дрожащие, — как протягивал когда-то к своему сыну Лу Тену, уходящему на войну, с которой тот не вернулся.       Но Азула снова заговорила, и её голос, тихий и вкрадчивый, разрушил магию момента: — Он не твой отец, Зуко. Он — слабый старик, который предал свой народ ради глупых идей о «мире» и «гармонии». Твой настоящий отец ждёт тебя. Твой настоящий дом ждёт тебя. Сделай выбор. Сейчас. Или ты со мной — и тогда ты получишь всё, о чём мечтал. Или ты против меня — и тогда ты умрёшь здесь, в этих катакомбах, вместе с ними. Как предатель.       Зуко закрыл глаза. Его лицо исказилось, словно от физической боли. Аанг видел, как по его щекам текут слёзы — горячие, отчаянные, полные такой муки, что невозможно было смотреть. Он боролся. Боролся изо всех сил.       А потом он открыл глаза.       И Аанг увидел в них пустоту.       Зуко отвёл взгляд от Айро. Развернулся. И встал рядом с сестрой.       Айро закрыл глаза. Его плечи опустились, словно под невидимой тяжестью, и он вдруг стал выглядеть на все свои годы — старым, уставшим, сломленным. По его морщинистой щеке скатилась одинокая слеза, упала на каменный пол и растворилась в пыли. — Прости меня, дядя, — прошептал Зуко, и его голос был пустым, мёртвым, лишённым каких-либо эмоций. — Я должен вернуть свою честь. Я должен вернуться домой. Другого пути нет.       Айро не ответил. Он просто стоял, опустив голову, и его молчание было страшнее любых слов.       Азула улыбнулась — торжествующе, хищно, обнажая ровный ряд белоснежных зубов. Она знала, что победила. Знала с самого начала. Зуко был предсказуем в своём отчаянии, в своей жажде отцовской любви, в своей неспособности увидеть правду. Он был сломлен, и она использовала это. — Умный мальчик, — промурлыкала она, кладя руку ему на плечо. — Я знала, что ты примешь правильное решение. Отец будет гордиться тобой. Обещаю.       Она повернулась к Аангу, и её улыбка стала ещё шире, ещё более жестокой. — А теперь… пора убить Аватара. Зуко вздрогнул. Его рука дёрнулась к мечу, но замерла на полпути. Он смотрел на Аанга — на того, кого преследовал все эти годы, кого ненавидел и кем восхищался одновременно, — и в его глазах промелькнуло сомнение. Но Азула уже не смотрела на него. Её взгляд был прикован к Аангу, и в её глазах плясало синее пламя — то самое, что она так долго оттачивала, готовясь к этому моменту. — Знаешь, Аватар, — произнесла она, делая шаг вперёд, и её голос был полон предвкушения, — я долго ждала этого момента. С того самого дня, как отец рассказал мне о тебе. О последнем маге воздуха, который должен был умереть сто лет назад, но каким-то чудом выжил. О единственном, кто может остановить наш народ. Я тренировалась. День за днём, ночь за ночью. Оттачивала свою молнию, пока она не стала совершенной. И знаешь что?       Она вскинула руки. Синие молнии зазмеились вокруг её пальцев, собираясь в единый, ослепительный сгусток чистой, концентрированной смерти. Воздух в катакомбах наполнился запахом озона, а кристаллы на стенах замерцали ярче, словно чувствуя приближение развязки. — Я собираюсь насладиться каждой секундой. Да направит мою руку Зэрон.       Аанг замер. Он видел, как молния срывается с её рук. Видел, как она летит к нему — медленно, словно время растянулось в вечность. Каждая искра, каждый изгиб электрического разряда были отчётливо видны в призрачном свете кристаллов. Он знал, что должен уклониться. Должен использовать магию воздуха, чтобы отвести удар. Айро учил его этому — технике перенаправления молнии, созданной на основе принципов магии воды. Он мог бы попытаться. У него был шанс.       Но тело не слушалось. Слишком много всего произошло за эти дни. Смерть Джета. Предательство Зуко. Боль в глазах Айро. Усталость, накопившаяся за месяцы скитаний. И ещё — странное, смутное чувство, что всё это уже было. Где-то. Когда-то. В другой жизни.       Время остановилось. И в этот момент перед ним возникла Руфиина.       Она встала между ним и молнией, раскинув руки, и её лицо было спокойным, почти умиротворённым. Рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, развевались от потоков воздуха, создаваемых приближающейся смертью. В её зелёных глазах не было страха — только принятие. Она знала, что делает. Знала, что это — её судьба. Та самая, которую она видела во сне на берегу реки. Та самая, о которой предупреждал Гуру Патик. Та самая, от которой она пыталась убежать, заключив сделку с Тёмным Аватаром.       Но судьбу нельзя обмануть. От неё можно только отсрочить. И теперь срок пришёл. — Руфи! НЕТ!       Крик Аанга разорвал тишину катакомб. Он прозвучал так громко, так отчаянно, что даже кристаллы на стенах, казалось, вздрогнули. Он рванулся к ней, попытался оттолкнуть, закрыть собой, но тело не слушалось — ноги словно приросли к полу, а руки налились свинцовой тяжестью. Он мог только смотреть. Смотреть, как та, кого он любил больше всего на свете, принимает смерть, предназначенную ему.       Руфиина закрыла глаза. Она не хотела, чтобы последним, что она увидит, была его боль. Она хотела запомнить его другим — улыбающимся, смеющимся, летящим на планере в бескрайнем небе. Свободным. Счастливым. Живым.       Молния приближалась. Синий свет заполнил всё вокруг, стирая тени, заставляя кристаллы сиять с нестерпимой яркостью. Руфиина чувствовала жар, исходящий от разряда, чувствовала, как волосы на руках встают дыбом от статического электричества. Ещё мгновение — и всё будет кончено.       Но смерть не пришла.       Юн шагнул из тени.       Он двигался не так, как обычные люди. Его движения были плавными, текучими, лишёнными какой-либо суеты или спешки. Он не бежал, не дёргался, не паниковал. Он просто оказался там, где нужно, в нужный момент — словно сама реальность подстраивалась под его волю. Его глаза, обычно карие с золотыми искрами, сейчас горели чистым, расплавленным золотом, и в них была древняя, нечеловеческая сила.       Его руки описали в воздухе дугу — ту самую, которую Руфиина видела когда-то в исполнении Айро, когда старый генерал перенаправлял молнию Азулы в небо. Плавную, выверенную, идеальную. Только в исполнении Юна это выглядело иначе. Более… естественно. Словно он не учился этой технике, а был рождён с ней.       Молния ударила в него.       Вернее, в его пальцы. И остановилась.       Синяя энергия зазмеилась по его рукам, потекла через тело, и на мгновение Юн стал похож на живой факел — весь окутанный электрическими разрядами, с горящими золотом глазами, с волосами, вставшими дыбом от напряжения. Катакомбы наполнились гулом — низким, утробным, вибрирующим в самой сердцевине скалы. Кристаллы на стенах засияли с такой силой, что стало больно смотреть.       Но он не кричал. Не корчился от боли. Он улыбался.       Его губы изогнулись в той самой, знакомой Руфиине улыбке — загадочной, чуть насмешливой, полной древнего знания и тёмной силы. Он смотрел на Азулу, и в его глазах было что-то, от чего принцесса, впервые за всё время, почувствовала страх. Настоящий, животный страх, поднимающийся откуда-то из глубин подсознания. — Ты… — начала она, но не успела договорить.       С громким выдохом — почти рыком — Юн выбросил руки вперёд.       Молния, перенаправленная, изменила траекторию и устремилась обратно — к той, кто её создала. Она летела быстрее, чем прежде, ярче, чем прежде, и в ней было что-то ещё — какая-то тёмная примесь, добавленная Юном. Что-то, что делало её не просто молнией, а чем-то большим. Чем-то древним. Чем-то, что существовало задолго до того, как первые маги огня научились приручать эту силу.       Азула не успела даже вскрикнуть.       Синяя вспышка ударила её чуть выше плеча — туда, где ключица соединяется с лопаткой. Удар был такой силы, что принцессу отбросило назад, словно тряпичную куклу, и впечатало в каменную стену с тошнотворным хрустом. Она рухнула на пол, и из её груди вырвался сдавленный стон — не боли, а ярости. Чистой, незамутнённой, всепоглощающей ярости.       Её рука — та, что была здорова, — безвольно повисла. Азула попыталась пошевелить пальцами и не смогла. Молния, перенаправленная Юном, прошла через нервные окончания, оставив после себя онемение и пустоту. Она не знала, временно это или навсегда. И от этой неизвестности её ярость становилась только сильнее.       Юн опустил руки. Его лицо, освещённое остаточными разрядами, было спокойным, почти скучающим. Он стряхнул с пальцев остатки электричества, словно капли воды, и повернулся к Руфиине. Их взгляды встретились. — Мы в расчёте, — произнёс он одними губами, и в его голосе не было ни торжества, ни насмешки. Только констатация факта. — Пока что. Ты должна мне. И когда придёт время, я приду за долгом.       Руфиина смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он спас её. Сдержал слово, данное в ту страшную ночь, когда она согласилась на сделку. Но какой ценой? Что он потребует взамен?       Она не знала. И от этого было страшнее всего.       Но сейчас было не до этого.       Она перевела взгляд на Азулу. Принцесса, шатаясь, поднималась на ноги, опираясь на здоровую руку. Её лицо, обычно такое надменное и самоуверенное, сейчас было искажено болью и яростью. Золотые глаза горели ненавистью — такой чистой, такой концентрированной, что, казалось, она могла испепелить всё вокруг одним взглядом. — Ты… — прошипела она, глядя на Руфиину. — Ты заплатишь за это. Вы все заплатите. Я уничтожу вас. Я сотру вас с лица земли. Я…       Она не договорила.       Руфиина сорвалась с места.       Это не было осознанным решением. Не было холодным расчётом или тактическим ходом. Это было что-то древнее, первобытное, поднимающееся из самых глубин её существа. Та самая тьма, которую она так долго пыталась запереть, подавить, спрятать даже от самой себя. Та самая ярость, что копилась годами — с детства в Северном племени, где её травили за рыжие волосы и странную манеру говорить; с заточения во льдах, где она провела сто лет в сознании, не в силах пошевелиться; с потери Гияцо, единственного, кто любил её как дочь; с каждой битвы, с каждой смерти, свидетелем которой она была. Всё это вырвалось наружу в один момент, сметая все барьеры, все запреты, все ограничения, наложенные Равой.       Азула попыталась отступить, но было поздно. Руфиина оказалась рядом за долю секунды — быстрее, чем принцесса могла среагировать. Её рука взметнулась, и магия крови — запретная, тёмная, смертоносная — отозвалась мгновенно, как верный пёс, ждавший команды хозяина.       Руфиина почувствовала всё.       Каждую вену в теле Азулы. Каждую артерию, несущую кровь от сердца к конечностям. Каждый капилляр, опутывающий мышцы и кости тончайшей сетью. Она чувствовала, как кровь бежит по ним, повинуясь чужой воле — её воле. И это ощущение было… опьяняющим. Пьянящим, как глоток холодной воды после долгой жажды. Как первый вдох после столетия во льдах. Как свобода, о которой она даже не смела мечтать.       И она сжала пальцы.       Азула закричала.       Это был не тот холодный, презрительный крик, которым она обычно отвечала на боль. Это был вопль — настоящий, животный, полный ужаса и непонимания. Её рука — та, что ещё недавно была здорова, — выгнулась под неестественным углом, ломаясь в локте. Хруст кости эхом разнёсся по катакомбам, многократно отражаясь от каменных стен, и принцесса, взвыв от боли, рухнула на колени, прижимая сломанную конечность к груди.       Но Руфиина не остановилась.       Она сделала ещё один шаг вперёд, и её пальцы снова сжались, на этот раз целясь в другую руку — ту, что была повреждена молнией. Азула, почувствовав это, подняла голову, и в её золотых глазах промелькнуло то, чего Руфиина никогда раньше не видела. Страх. Настоящий, животный страх перед смертью. — Нет… — прошептала принцесса. — Нет, не надо… больно! Ты, больная сука!       Руфиина замерла. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости и тьмы, что-то дрогнуло. Что-то, напоминающее о том, кем она была. О девочке, которая когда-то верила в добро. О Спутнице Аватара, чьё предназначение — защищать, а не разрушать.       Но тьма была сильнее. Она шептала: «Она пыталась убить Аанга. Она преследовала вас. Она — воплощение всего зла, что народ Огня принёс в этот мир. Она заслуживает смерти. Убей её. Убей, и всё закончится».       Рука Руфиины дрогнула. Она уже готова была сжать пальцы в последний раз — сжать так, чтобы сердце Азулы остановилось навсегда, чтобы эта женщина никогда больше не смогла причинить боль никому из тех, кого Руфиина любила. — Руф!       Голос Катары прорвался сквозь пелену ярости, как луч света сквозь грозовые тучи. Руфиина вздрогнула и обернулась.       Катакомбы рушились.       Аанг, войдя в состояние Аватара после удара молнии (пусть и перенаправленной, но сам факт атаки пробудил древнюю силу), парил в воздухе, окружённый сферой из воздуха, воды и земли. Его глаза сияли ослепительно-белым светом — не человеческим, а божественным, потусторонним. Татуировки на лысой голове и руках пульсировали в такт биению невидимого сердца, а вокруг него закручивался вихрь, который крушил стены, обрушивал своды, поднимал в воздух каменные глыбы размером с дом.       Это была не просто сила. Это был гнев. Гнев всех прошлых воплощений Аватара, пробуждённый болью, предательством и отчаянием. Гнев Равы, древнего духа Света, который смотрел на этот мир и видел, как тьма поглощает его.       Огромные трещины побежали по стенам и потолку катакомб. Каменные глыбы срывались с высоты и рушились вниз, поднимая облака пыли и крошева. Пол уходил из-под ног, обнажая чёрные провалы, ведущие в неизвестные глубины. Кристаллы на стенах гасли один за другим, погружая залу во тьму, разрываемую лишь вспышками света от вихря Аанга. — Нам нужно уходить! — крикнул Сокка, хватая Тоф за руку. — Сейчас же! Пока нас всех не похоронило заживо!       Тоф, которая из-за каменного пола «видела» всё происходящее лучше остальных, побледнела. Она чувствовала, как рушится сама структура катакомб, как миллионы тонн камня над их головами теряют устойчивость, готовые обрушиться в любой момент. — Он прав! — крикнула она. — Ещё минута — и здесь всё рухнет! Нужно выбираться!       Катара, подхватив Айро, который всё ещё не мог оправиться от предательства племянника, бросилась к выходу. Старый генерал был бледен, его глаза были пусты, а губы беззвучно шевелились, повторяя имя Зуко снова и снова. Он не сопротивлялся, не помогал — просто позволил Катаре тащить себя, как сломленную куклу.       Сокка, схватив Момо, который в ужасе метался над головой, и Тоф, бежал следом, уворачиваясь от падающих камней. Аппа, почувствовав опасность, уже ревел где-то снаружи, призывая их — его голос, полный тревоги, эхом разносился по рушащимся коридорам.       Руфиина посмотрела на Азулу. Принцесса лежала на полу, скорчившись от боли, прижимая к груди сломанную руку. Её золотые глаза смотрели на Руфиину с чистой, незамутнённой ненавистью — такой сильной, что, казалось, она могла убить одним взглядом. Но в них было и что-то ещё. Страх. Понимание того, что она только что была на волосок от смерти. И что та, кто могла её убить, всё ещё стоит над ней. — Мы ещё встретимся, — прошипела Азула, и её голос, несмотря на боль, был полон яда. — И тогда ты пожалеешь, что не убила меня сейчас. Я обещаю тебе. Клянусь честью своей семьи. Ты будешь умолять о смерти, но я не дам тебе её. Я заставлю тебя страдать так, как никто никогда не страдал.       Руфиина ничего не ответила. Она смотрела на Азулу — на ту, кто была воплощением всего, что она ненавидела, — и внутри неё боролись два голоса. Один — голос тьмы — шептал: «Убей её. Покончи с этим сейчас. Иначе она вернётся и уничтожит всё, что тебе дорого». Другой — голос того, кем она когда-то была, — молил: «Не становись ею. Не становись чудовищем. Ты лучше, чем это. Ты должна быть лучше».       Она развернулась и бросилась к Аангу.       Он всё ещё парил в воздухе, неконтролируемый, опасный, окружённый стихиями, которые готовы были уничтожить всё вокруг. Его глаза, сияющие белым, не видели ничего — ни рушащихся стен, ни падающих камней, ни Руфиины, бегущей к нему. Он был не здесь. Он был где-то там, в Мире Духов, где Рава и все прошлые воплощения Аватара вели свою вечную битву с тьмой.       С потолка падали каменные глыбы. Одна из них — огромная, размером с Аппу, — рухнула в нескольких шагах от Руфиины, подняв облако пыли и крошева. Она не остановилась. Другая глыба пронеслась над самой головой, задев её волосы. Она не обратила внимания. Всё, что имело значение, — это он. Аанг. Её Аанг.       Она прыгнула.       Вода, собранная из влаги катакомб — из подземных ручьёв, из конденсата на стенах, из самой атмосферы, — подбросила её вверх, как гигантская, послушная рука. Она взлетела на уровень Аанга и вцепилась в него, обхватив руками. Он был горячим — обжигающе горячим, словно само солнце поселилось в его теле. Энергия, бурлящая в нём, ударила в неё, как разряд тока, заставляя мышцы сжиматься, а зубы — скрипеть от боли. Но она не отпустила. — Аанг! — закричала она, вглядываясь в его сияющие, невидящие глаза. — Аанг, вернись! Пожалуйста, вернись ко мне! Я здесь! Я жива! Ты слышишь? Я жива!       Он не слышал. Или не хотел слышать. Вихрь вокруг них усиливался, поднимая в воздух всё новые и новые обломки. Руфиина чувствовала, как её силы иссякают — с каждой секундой, проведённой в этом адском круговороте, она слабела. Ещё немного — и она не сможет удержаться. Упадёт. Разобьётся о камни. Или будет погребена под рушащимися сводами.       Но она не могла отпустить его. Не могла оставить его здесь, в этом безумии. Он был всем, что у неё было. Всем, ради чего она жила. Всем, что давало ей силы просыпаться каждое утро и продолжать бороться.       И тогда она сделала единственное, что пришло в голову.       Она поцеловала его.       Не так, как в пещере двух влюблённых — легко, невесомо, почти случайно, словно пробуя на вкус что-то новое и неизведанное. А по-настоящему. Отчаянно. Со всей любовью, со всей болью, со всем страхом, что копился в ней все эти годы. Она вложила в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всё, что прятала глубоко внутри, боясь признаться даже самой себе. Всё, чем он был для неё — не просто Аватаром, не просто другом, не просто духовным братом. А кем-то гораздо большим. Кем-то, без кого её жизнь теряла всякий смысл.       Её губы, сухие и потрескавшиеся от пыли, прижались к его губам — горячим, обжигающим, наполненным энергией, которая всё ещё бурлила в нём. Она чувствовала вкус его дыхания — горький, с примесью озона и чего-то ещё, древнего, нечеловеческого. Она чувствовала, как его тело, напряжённое до предела, постепенно расслабляется в её объятиях. Как вихрь вокруг них начинает стихать. Как сияние его глаз — ослепительно-белое, потустороннее — медленно гаснет, уступая место знакомому, родному серому цвету.       Свечение погасло.       Аанг обмяк в её руках, теряя сознание, и они начали падать. Вниз, в темноту, в рушащиеся катакомбы, где камни продолжали срываться с потолка, а пол уходил из-под ног. Руфиина, сжимая его изо всех сил, создала водяной купол вокруг них — последнее, на что у неё хватило сил. Вода, послушная её воле, обернулась вокруг их тел, превращаясь в ледяную сферу, которая должна была смягчить удар.       Они рухнули на каменный пол. Купол треснул, но выдержал. Руфиина ударилась спиной о лёд, и боль пронзила позвоночник, но она не разжала рук. Аанг лежал на ней, без сознания, но живой. Его сердце билось — она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Слабо, неровно, но билось.       Она не помнила, как выбралась.       Всё смешалось в один бесконечный, мучительный кошмар. Коридоры, которые рушились за их спинами. Камни, падающие с потолка, от которых она уворачивалась, прижимая Аанга к груди. Темнота, разрываемая лишь вспышками света от рушащихся кристаллов. И боль — тупая, ноющая, разливающаяся по всему телу от перенапряжения.       Она тащила его на себе через осыпающиеся проходы, спотыкаясь о камни, падая, поднимаясь и снова падая. Её лёгкие горели от пыли, глаза слезились, а мышцы кричали от боли. Но она не останавливалась. Не могла. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком много людей рассчитывали на неё. Слишком сильно она любила его, чтобы сдаться сейчас.       Когда она, шатаясь, вывалилась из катакомб наружу, её уже ждали.       Аппа, с распахнутым седлом на спине, ревел, призывая её. Его огромные глаза были полны тревоги, а хвост нервно хлестал по земле, поднимая облака пыли. Катара, Сокка и Тоф сидели внутри, бледные, испуганные, но живые. Их лица были покрыты пылью и сажей, одежда порвана, но в глазах горел всё тот же упрямый огонь — огонь тех, кто прошёл через ад и выжил.       Айро, с потухшим взглядом, держался за край седла. Он смотрел в пустоту, и его губы беззвучно шевелились, повторяя имя племянника. Предательство Зуко сломало его. Старый генерал, прошедший через сотни битв, потерявший сына, изгнанный из собственной страны, всегда находил в себе силы идти дальше. Но сейчас, глядя в его глаза, Руфиина видела только пустоту.       Она, собрав последние силы, забросила Аанга в седло и забралась сама. Аппа, не дожидаясь команды, взмыл в небо — прочь от рушащихся катакомб, прочь от города, который когда-то был последней надеждой мира.       Ба Синг Се горел.       С высоты птичьего полёта открывалась картина, от которой у Руфиины кровь застыла в жилах. Огромный город, раскинувшийся на многие лиги, был охвачен пламенем. Чёрный дым поднимался над Внутренним кольцом, застилая небо мрачной пеленой. Танки Народа Огня входили в проломы стен — те самые проломы, которые когда-то пытался пробить бур, а теперь они были созданы изнутри, предательством. Солдаты в алой форме заполняли улицы, маршируя ровными колоннами, и их было так много, что казалось, будто сама земля извергает их из своих недр.       А над королевским дворцом уже развевался флаг с чёрным символом пламени — огромный, алый, колышущийся на ветру, как насмешка над всем, за что они боролись.       Азула победила.       Лонг Фенг, предавший свой город ради власти, стоял рядом с ней на балконе дворца и смотрел на горящий Ба Синг Се. Его лицо выражало холодное удовлетворение — он получил то, чего хотел. Власть. Пусть и из рук принцессы Огня, но власть. А то, что город горит, а тысячи людей гибнут в огне, — это была приемлемая цена. Так он думал.       Зуко стоял в тени, позади сестры. Его лицо скрывала тьма, но Руфиина, даже с такого расстояния, чувствовала его боль. Он сделал свой выбор. Выбрал тьму, предал дядю, встал на сторону сестры. И теперь ему предстояло жить с этим. Каждый день. Каждую ночь.       Руфиина смотрела на горящий город, и в её груди была пустота. Она спасла Аанга. Она выполнила своё предназначение — пусть и не так, как предполагал Рава, но выполнила. Но какой ценой? Ценой Ба Синг Се? Ценой тысяч жизней, которые сейчас гибли в огне? Ценой сделки с Юном, которая всё ещё висела над ней дамокловым мечом?       Она не знала. И от этого было страшно.       Она перевела взгляд на Юна, который сидел в углу седла, скрестив ноги, и смотрел на неё с той же загадочной, чуть печальной улыбкой. Его лицо, освещённое заревом горящего города, казалось вырезанным из тёмного дерева — резким, хищным, но в то же время странно красивым. Он спас её. Сдержал слово, данное в ту страшную ночь. И теперь она была должна ему. — Что ты хочешь? — спросила она одними губами, не в силах произнести это вслух. Голос не слушался — горло пересохло от пыли и крика.       Юн покачал головой. Его улыбка стала чуть шире, но в ней не было торжества. Только терпение. Бесконечное, древнее терпение того, кто привык ждать. — Не сейчас, Маотара, — ответил он так же тихо, одними губами. — Отдыхай. Ты заслужила. Ты прошла через ад и выжила. Это дорогого стоит. А мой долг… он подождёт. Время ещё не пришло.       Она отвернулась, не в силах смотреть на него. Аанг лежал у неё на коленях, всё ещё без сознания, но живой. Его лицо, покрытое пылью и сажей, было спокойным, почти умиротворённым. Он не знал, что произошло. Не знал, что Ба Синг Се пал. Не знал, что Зуко предал их. Не знал, что она заключила сделку с кем-то гораздо более опасным, чем предполагала.       Она гладила его по лысой голове — медленно, успокаивающе, как в детстве, — и смотрела, как внизу, под крыльями Аппы, пылает город, который они не смогли спасти.       Ба Синг Се пал.       Война продолжалась.       И где-то там, в разрушенных катакомбах, среди камней и пыли, Зуко стоял над телом поверженной сестры и смотрел на свои руки. Руки, которые только что предали дядю. Руки, которые выбрали тьму. Руки, которые ещё не знали, что им предстоит сделать в будущем.       Он сделал свой выбор.       И теперь ему предстояло жить с ним.       Аппа летел в ночь, унося их прочь от горящего города. Впереди была неизвестность. Новые испытания. Новые потери. И где-то там, за горизонтом, их ждала финальная битва — битва, которая решит судьбу всего мира.       Но сейчас, в этот краткий миг между прошлым и будущим, они были вместе. Живые. Свободные. И пока это было всё, что имело значение.