Нескончаемо люблю тебя

Гарри мелко трясётся, прижимаясь полу-оголённой спиной, к холодной стене заброшенного женского туалета. В голове роятся бесконечное число мыслей, их невозможно сосчитать: одна врезается в голову и тут же сухими слезами выпадает из мыслей навсегда. Никогда бы никто не подумал, что истинный герой, на которого все надеятся, на которого всегда можно положиться, которому можно доверить даже свою собственную жизнь - может так горько плакать. Ни у одного человека в этом замке не было и секунды, чтобы подумать об этом, Гарри никогда не показывал своих «слабых» сторон другим людям и даже его неконтролируемая агрессия всегда заканчивалась тревожным молчанием в длинных коридорах Хогвартса. Всегда сдерживая себя от очередного колкого словца, Поттер даже и не знал, во что такое сокрытие может ему обернуться в следующий раз. Заброшенный туалет был словно укрытие: здесь можно было и сварить пару тройку зелий, и нарыдаться вдоволь, (в этой части здания не проводят занятия, в основном она используется больше как склад различного инвентаря, нежели жилое или учебное помещение) некоторые, особо отчаянные, жаждущие покоя, устраивали здесь свидания, чтобы скрыться от посторонних глаз и провести некоторое время наедине только друг с другом. Конечно, пикник здесь не устроишь, вид на толчки и заржавевшие раковины не самый приятный для влюблённого взгляда, да и Плакса Миртл, если не занята, будет донимать любого входящего (кроме Гарри, конечно же), но всё равно от этого места веяло своеобразным комфортом. То ли от того, что золотая троица часто собиралась здесь, чтобы обсудить последние новости, то ли от уверенности, что ни один учитель никогда сюда не заходит: среди них, вроде как, есть негласное правило, если из заброшенной туалетной комнаты не раздаётся криков, стонов или других опасных звуков, то туда входить и проверять необязательно. Всё таки, должно же быть хотя бы одно место, где ученики смогут почувствовать себя свободными от правил школы. Сердце внезапно жутко потяжелело, будто бы предупреждая, но желание всё ещё никуда не пропало. Сначала Гарри оставлял ровные, размеренные порезы поверх тех, что уже основались на коже предплечья. Там была полная каша всего и сразу: и уже зажившие, покрывшиеся твёрдой корочкой, и белёсые шрамы, сделанные давным давно, и недавние свежие полосы, из которых сейчас надувались маленькие капли яркой крови, из-за разрыва кожи рядом. Больнее всего было вдоль: вводя лезвие внутрь и пересекая рубцы, Гарри мучительно вздыхал, мычал, почти скулил, но легче отчего-то не становилось. Почувствовать привычное спокойствие после пары десятков разрезов собственной кожи никак не удавалось, он пробовал провести ещё: длинный, наверное, самый глубокий, пока что, на руке разрез от запястья до сгиба локтя, в конце которого рука нервно дёрнулась и лезвие с бульком упало в воду. Раздосадованно выдохнув, Гарри полез в мокрую сумку, брошенную прямо на пол в воду, за ещё одним. Вода игриво плеснулась и, попав на порезы, стала жечься в открытых ранах, словно на Поттера бросили огниво. Жгучая боль текла продолжительное время, капли крови стекали в воду, Гарри размеренно дышал, пытаясь унять приступ подступающей паники. Уже начав тихо заходиться истерикой, Поттер старался успокоить себя покачивающимися движениями. Мысли он отбросил: никчему сейчас были его флешбеки, чувства и беспокойства. Право, лево, право, не помогает, чуть сильней смысла нет - укачает, а того и ещё хуже станет. Найдя руками холодную воду, Гарри упёрся ладонями в пол, чтобы хоть как-то поймать равновесие, в бесконечных раскачиваниях. Было жутко мерзко вокруг: слякоть будто бы обволакивала его, капая с потолка прямо на плечи, голову и бёдра. Тело всё тряслось от холода, но выйти из ледяной воды и пересесть в более тёплое место и мысли не было, сейчас бы разобраться с комом, который с каждой секундой всё быстрее и быстрее подбирается к его мозгу, наровясь сожрать все мысли, чтобы Потер стал неконтролируемой машиной для причинения боли. Невозможно холодно, только одно в теле ощущало тепло: рука, усеянная порезами вдоль и поперёк, новыми, старыми, кровоточащими, всеми подряд. Капли яркой крови вытекали из ран, стремясь в воду, но не доходя до запястья, погружённого на глубину, скрывалась в водяной толще. Поттер попытался затереть порез пальцами, он жутко чесался и кровоточил, под ногтями скопились катышки от застывшей крови и мёртвой кожи, мешаясь между собой, они создавали темно-коричневую кашу. Уронив очередное лезвие в ржавую воду, Гарри стал травмировать руку ещё больше, повреждая ткани и заставляя их раскрываться под напором пальцев. Расчёсывания не помогли, только рука хуже выглядеть стала, а ощущения всё так же скверные и омерзительные. Кровавое мясо, кожа окрашенная в карминный, капли крови, что стали быстрее сочиться из-за мешанины ран. Сейчас, ощущая бесконечный страх, Гарри панически вжимается спиной в ледяную стену, сидя на кафельной плитке, залитой водой из прорванных когда-то труб. Безотчетно хозяину, ноги и предплечья трясло больше всего, Поттер не мог контролировать не то что их - ни одну мысль. Лезвие входило и выходило из кожи, брызги крови капали на пол в воду, покрывая её поверхность расходящимися каплями. Контраст ледяной воды и горячей, струящейся по руке, словно змея, крови взбудоражил бы, если бы не сложившаяся ситуация. Истошный крик выходил из горла Гарри, разрывая на миллион частей так, что, казалось, его не собрать уже никогда. Не собрать было и самого Поттера: он выглядел просто ужасно, весь в крови, в скомкавшейся обмёрзлой одежде, обвившей его трясущееся тело, кричал и бился в истерике, раздирая свою руку бритвенными лезвиями, трясся и между страдающими криками очень громко всхлипывал. Тело ходило ходуном, он то падал на колени, расплескивая воду, то поднимался на ноги, чтобы встать и ударить по стене сзади, от которой с жалобным треском отламывались крошки бетона. Всё вокруг вылетало из под ног из-за головокружения и пелены перед глазами, поэтому Гарри снова и снова падал на колени, разбивая их, проходя лезвием по горящей руке так, чтобы ещё одна порция крови прыснула и излилась в неспокойную воду, расходясь кругами, расплёскиваясь и пачкая разбросанные вещи. В мантию густо впиталась алая кровь, почти не видная на чёрной ткани, ещё несколько минут и рукава можно будет выжимать, словно половую тряпку, тогда весь пол станет на тон темнее, смешиваясь с немного ржавой водой, рассасывая алый цвет только где-то возле унитазов. К слову, вокруг тоже было нелицеприятно: громадная кровавая лужа обвилась вокруг ног; плавали лезвия, с которых поток грязной воды, вызываемый тряской Гарри, смыл следы происходящего; растворялись обмякшие свитки и письма, выпавшие из сумки, в попытках снять с себя всю одежду, стеснявшую дыхание; лавировали письменные перья, что по нескольку штук Поттер носил всегда с собой; сгустки крови повсюду - это была жалкая попытка остановить обильное кровотечение из ран заклинанием, нанесённых в порыве очередной вспышки гнева, которое вскоре превратилось вот в это. Глубоко в груди, пониже ключиц, сильно тянуло тревожное чувство тяжести, дыхание с каждой секундой спирало всё больше. Как было дышать если, казалось, весь воздух раскалился до состояния жидкой лавы, заливаясь в каждое отверстие тела? Тяжесть лежала комом и, даже успокоив мысли, она почему-то не проходила, что давило ещё сильнее, заставляя нервничать и рвать с себя одежду. Возобновить дыхание получилось, но придать ему обычный нормальный темп - нет. В глазах сильно рябило, сбивая с ног противным нарастающим чувством, как будто бы в тело резко добавили невозможное количество дрожжей и они стали питаться страхами, усталостью, травмами Гарри, сжирая его изнутри ради того, чтобы возрасти ещё сильнее, больше, стать огроменным мучным, склизким комом и поглотить вселенную. Что же он наделал. Пальцы словили тремор, тряска была невозможной и Поттер неосознанно выронил палочку, та плюхнулась в воду, казалось, не слышемо, потому что в ушах стучала кровь, будто бы сотню барабанов поместили в черепушку. Слёзы текли по щекам рекой, Гарри даже не пытался их остановить, всё равно ничего не получится. Страх и горечь были настолько сильны сейчас, что ощущение разбитости пробило грудь в самое сердце, деля его на бесконечное количество маленьких осколков, что рассыпались во все стороны и ранили другие органы. Всё тело ныло от боли, содрогаясь в лёгких судорогах, от холода разум туманился и приводился в чувства, чередуясь. Накатывающий жар сменялся ледяным колом в горле, груди, руках и голове настолько быстро, что Гарри не успевал замечать, как проваливается в пустые мысли и снова возвращается в реальность, ища способы выкарабкаться из этого порочного круга, который держал и держал и держал его за чёртову онемевшую руку, никак не отпуская его сдавленное горло. Сколько длился этот магловский ад посчитать невозможно, время слилось и стало разделяться на «до» и «сейчас», в очередной порыв здравых мыслей о выкарабкивании, Гарри успел подумать о том, что раз он все ещё не падает в обморок, то, должно быть, прошло около четырёх минут с начала первой, не очень сильной кровопотери, если так и продолжится, то спустя всего семь минут, а то и меньше, его свежий труп будет украшать туалетный пол, залитый кровавой водой, в которой медленно растворялась бумага, плывя отрывками и чернилами по всей поверхности. Внезапно Гарри закашлялся и воздух, только только поступивший, давший надежду, снова исчез из лёгких и парень стал задыхаться. Здоровой (тоже изрезанной, но не сегодня) рукой он хватался за край футболки, что вся поплыла ярко-красными пятнами, пытаясь, будто бы, придать свободы, чтобы вдохнуть глубже и почувствовать в груди такой лёгкий, спасительный, долгожданный кислород. Вокруг было настолько зябко и холодно, что, казалось, само тело Гарри вскоре превратится в одну большую ледышку, которая расстает в воде, смоя все следы своего пребывания здесь. Учащённое дыхание, потряхивание конечностей, сухие слёзы и безумный, испуганный взгляд, метавшийся то внутрь сознания, пытаясь поймать хоть одну здравую мысль, то на бардак вокруг себя, который сам Гарри же неосознанно и устроил. Зайди бы кто сюда сейчас: он бы подумал, что мальчик-который-выжил-дважды сошёл с ума и пытается свести счёты с жизнью, но тот задыхался в своей панике и тревоге, сводя последние концы с концами, потому что забыл всё, абсолютно всё чему его учили, чтобы не словить ещё одну паническую атаку при виде себя таким. Он действительно каждый раз сожалел о том, что делает с собой и другими: он истязал их тревожным молчанием или нервной агрессией, они же - колко отвечали, подшучивали, иногда даже слишком обидно, от чего Гарри злился ещё сильнее. Но больше всего Поттер ненавидел мысли о том, что все люди, павшие в последнем бою, каждая крохотная жизнь, каждый погасший солнечный лучик - на его совести. Он понимал, что это далеко не так и, насколько все твердят, они были готовы отдать свои жизни, чтобы защитить Хогвартс и изгнать уже, наконец-то, чёртового Волан де Морта, который изрядно помотал всем нервы, расшатал и без того хрупкое эмоциональное состояние, разрушил сотни семей, а убил и того больше. В этой войне абсолютно каждый потерял что-то: будь то погибший родной человек; человечность; вера в светлое, радостное будущее, которое вот-вот наступит. Но чаще всего люди теряли самих себя. Это было страшно: на немногочисленных студентах восьмого курса, которые решили вернуться в Хогвартс после войны, чтобы продолжить обучение, совершенно не было лица, пустые глаза, неубедительные смешки, темные, даже мрачные, мешки под глазами от недосыпа и кошмаров, преследовавших каждого, кто побывал в тот день тут. Конечно, многие просили у мадам Помфри снотворное или зелье «без сновидений», чтобы не вскакивать с жуткими криками посреди ночи, после ловя сочувствующие взгляды друзей, которым и самим нужно было чьё-то утешение. Но меньшая их часть предпочитала скрывать свои травмы от общих глаз, чтобы назовливые преподаватели из раза в раз не предлагали свою помощь. Сложно даже посчитать, какое количество успокаивающих слов пыталась применить профессор Макгонагалл, чтобы вытащить из Гарри «мне нужна помощь», которую он, кстати, так и не попросил. Поттер решил, что нечего больше тяготить других своими проблемами, он и сам в силах, самостоятельно со всем справится, ведь жил так всегда: ещё до войны просыпаясь от кошмаров в холодном поту; до всех событий наносил самому себе увечья, чтобы не ранить других, выражая так свои эмоции, вместо того чтобы признать «я очень устал, ослаб и у меня нету сил бороться с самим собой, прошу, помогите мне». Гарри слишком долго прожил с мыслью о том, что он один, иногда даже Рону и Гермионе не удавалось понять то, что чувствует их друг, потому что и от них он переодически закрывался, скрывая очередные приступы, не то слёз, не то паники, не то агрессии. Запрокинув голову и уперевшись ей в стену, глаз ещё больше стало раздражать непрекращающиеся мигание. Блики мельтишили в голове, отдаваясь эхом в уши, что провоцировало очередную волну непонятного шума в мозгу. Невыносимо. Просто невыносимо. Хотелось вскрыть голову и вырвать кусками оттуда все внутренности, что, как был уверен Гарри, окажутся очень вязкими. Потом каждый оставшийся кусочек извлечь с помощью супной ложки, чтобы никакая часть не мусолила звуки ещё больше, чтобы мерцание перестало раздражать и чтобы просто закрыть глаза и спокойно погрузиться в сон, который точно окажется кошмарным, но Поттер уже привык, каждую ночь встречаясь со своими постоянными страхами, которые мозг уже запомнил как Гарри своё собственное имя. Но лучше всего он запомнил интонацию, с которой это имя произносится им, с характерным «ха» в конце, с такой резкостью и величием, что хочется упасть на колени и потявкать. Но в данный момент хотелось просто спасения, теплоты рядом, руки, что протянется к его лицу и огладит щёку, подаст ладонь и поможет подняться, обнимет и не отпустит пока Гарри не успокоиться. Он может даже молить: молить на коленях, со слезами, с любыми словами, которые только вздумаются тому, но молить. Взвыв в потолок, Гарри, всхлипывая, метался глазами по всему помещению, стараясь найти то, что может отвлечь его или хотя бы немного успокоить. Паника не проходила вот уже несколько минут, но тянулась она, казалось, вечно, что дальше уже продолжаться не могло, он настолько тихо внутренне стонал от горя, так еле слышно кричал в себя, что силы покидали его в два раза быстрее, чем когда он перетрудился на тренировке по квиддичу перед матчем со Слизеринцами. В горле поместился огроменный ком тревоги, что стирал внутреннюю кожу. Саднящие ощущения никуда не делись и после того, как Гарри стал панически пытаться его проглотить, чтобы хоть как-то начать дышать. Словно мерзкая тёмная слизь стекала вниз по его внутренним органам, не давая и шанса прекратить всё это безумие. Кто-нибудь, помогите мне. Гарри не дал и шанса найти себя, в заброшенном туалете новые гости появлялись ну очень редко, а громких звуков он издавать не мог, получалось только сдавленное сипение и беспомощные всхлипы, которые услышать за редкими каплями воды было довольно трудно. И сейчас, умирая от кровопотери, не в силах вспомнить ни одно заклинание, которое сработало бы против таких душераздирающих увечий, что нанёс Гарри сам себе в попытках задушить свою злость и не срываться на друзей, ему хотелось хотя бы перестать ощущать жуткий холод и не скончаться от припадка в конечностях. Его по-прежнему трясло и, возможно, судороги стали даже чаще, ведь он весьма замёрз, просидев столько в ледяной воде. Гарри стало жутко страшно от мысли, что он помрёт здесь: в заброшенном женском туалете, в окружении своих разбросанных вещей, лезвий и с расквашенной в мясо рукой, из которой медленно струилась тёмно-вишнёвая кровь. В глазах стало плыть, рана болезненно пульсировала и Гарри вдруг поймал её. Наконец-то он поймал одну чёртову здравую мысль в бесчисленном количестве метающихся панических. Он стал считать в слух. Один. Два. Три. А где моя палочка? Она возле раковин. Шесть. Нужно до неё дотянуться. Восемь. Девять. Гарри очень глубокого вдохнул, задержал воздух в лёгких на пару секунд и медленно медленно стал выдыхать, успокаивая себя наконец. Спустя столько пережитой боли умереть здесь от собственных рук не было никакого желания. Пятнадцать. Пускай даже ему и незачем жить, больше не нужно будет ранить других своими неконтролируемыми эмоциями. Незачем мечтать о будущем, все только и ждут как он станет великим волшебником, покорившим весь волшебный мир. Двадцать четыре. Возможно, Гарри и вправду хотел всё закончить, ведь не спроста каждый порез был глубже и больнее предыдущего, не спроста раны заживали в два раза дольше, на них не действовали многие из заклинаний, что он знал, возможно он просто не те использует, да и вообще перспектива жить в мире с такими проблемами как у него не очень радовала. Возможно, всё действительно стоит закончить. Но не сейчас. Не сегодня. Хотелось ещё немного пожить, извиниться перед друзьями и...увидеть Малфоя тоже хотелось не меньше. Тридцать восемь. Драко после войны стал таким...спокойным чтоли, под его глазами залегли глубокие темные пятна, на его белоснежном лице они смотрелись уродливо, но светлые глаза, с серебристым оттенком всегда притягивали больше мешков под глазами, что символизировали бессонные ночи. Вдруг Гарри почувствовал сожаление, ему стало так жаль Малфоя. Он столько всего пережил в одиночестве, все настолько привыкли к тому, что Драко всегда отказывается от любых разговоров о себе, что если он когда-нибудь подойдёт к мадам Помфри и попросит снотворного, она, наверное, упадёт в обморок. Гарри хотел улыбнуться, хотел приложить голову к холодной стене, чтобы освежить мозги, после ушедшего волнения, но сил не осталось совсем, он даже не сможет двинуть рукой, чтобы достать до своей палочки и придумать что-нибудь, для своего спасения. Как бы того не хотелось, наверное... Это моя последняя ночь. Перед смертью не надышишься, лучше просто лечь и принять то, что он беспомощен. Он столько раз спасал Хогвартс от опасности, столько раз жертвовал собой, другими, своими мечтами и юностью ради всеобщего блага, что совсем забыл про себя. Иногда, подолгу стоя в одних трусах перед зеркалом, Гарри неподвижно разглядывал всего себя. Свои шрамы, свежие порезы, лохматую причёску, которую невозможно уложить, круглые очки, бутылочного цвета глаза... Ради чего всё это? Часто задавал сам себе вопрос Поттер, а ведь действительно, для чего? Он был совсем юным, когда ему впервые пришлось столкнуться с опасностью и решать всё самому, на него с детства неосознанно повесили непосильную ношу, которую теперь он не в силах вытерпеть. И теперь он не может по-другому. Как можно спокойно жить, зная, что ты не смог спасти все те жизни, что бились за тебя, бок о бок с тобой? Но он ведь не виноват. Но ведь он мог...если бы он умер раньше, никто бы не пострадал? Или же его жизнь настолько никчёмна, что не изменила бы ничего? Рой вопросов в голове совсем был не кстати, отнимались драгоценные силы и теперь уже ни один палец не в силах был шевельнуться, только взгляд мог бегать по поверхности воды, спокойно осваивающей новый ритм, оставалось только...ждать смерти, видимо. И кажется, она пришла. Звуки шагов в коридоре, беспокойные и топчащиеся, кто-то громко выругался и застыл, кажется, в проходе. Гарри не видел того, кто пришёл проведать его и уже не надеялся на спасение, сил думать не было, голова опустела, мысли все разбежались. Только я смог уловить их...и они сразу...расползлись. Поттер думал сухо и безэмоционально, паника забрала последние силы, а остатки тёмной крови бесцельно, медленно и расторопно продолжали струиться по руке, спускаясь к воде и падая по одной капле, до безумия красиво входя узором, будто ныряя на самое дно, а после выплёскивая немного своей энергии, снова утихая. Вдруг Гарри почувствовал невероятную эйфорию, несмотря на то, что почти всё тело целиком и полностью охватил холод, будто бы внутри него распушился белый, бархатный снег...наверное, такой же мягкий, как волосы Драко, ох, Мерлин, будто бы ледяные глыбы поросли в нём, охлаждая тело изнутри. — Какого чёрта тут произошло?! Произносящий был явно в ужасе, но Гарри не в силах был распознать того по голосу, в ушах начало звенеть, навязчивый шум звучал в голове и заглушал даже собственные мысли. — О нет, Поттер... Последнее, что смог разобрать Гарри - его собственная фамилия. Пальцами той руки, что он умудрился разрезать в мясо лезвиями и заклинаниями, он почувствовал чьё-то тепло. Обычно, у него самого очень горячие руки, ладошки постоянно потели, да и самому жарко было, но сейчас температура его тела опасно близилась к смертельной, поэтому вполне вероятно, что даже если положить ему на руку ледышку - она его согреет.