дьявол, что был Солнцем сожжён

Империя Солнца добрый десяток лет хранила страшную тайну. В самом её сердце заключён был тот, кого в незапамятные времена звали дьяволом — теперь же по праву провозгласили богом. Его боялись, как страшатся слабые существа того, кто может лишить их жизни одним движением руки. Его почитали, как милостивое и великодушное божество. Его считали даром самих небес. Его плотью насыщались. Его кромсали на куски, словно недавно заколотый скот, и скармливали тому, кто желал преисполниться силой богов — и имел неоспоримое на то право. Его кровью окропляли алтарь не менее, чем раз в сутки — и так смертные благодарили всемогущее небо за столь щедрый подарок. Люди возносили молитвы и воспевали всевластных, пока божество билось в агонии, захлёбываясь в собственной крови. Его, будто ценный товар, держали в столице. Его, подобно диковинному дикому зверю, сковали тысячей цепей в огромном святилище, куда заглянуть простой люд мог лишь единожды в год; в остальное же время там появлялись лишь несколько монахов во главе со жрецом. Этот единственный раз наступал в начале осени — в день годовщины венчания на престол ныне правящего императора. Вся столица, а вместе с ней и вся держава взрывалась сотнями ярких фейерверков, гремела весёлыми песнями и светилась эмблемами солнца — государственными гербами. Народ ликовал, не мог не: царствование нынешнего правителя принесло их государству настоящее сокровище с небес. Именно в этот день император благословлял святилище своим визитом. В этот день святое место отворяло двери лишь для величественного владыки и нескольких людей его свиты — никто из вездесущей толпы не имел чести и приблизиться к массивным дверям здания. Светлейшему монарху не смели предлагать лишь кровь неземного божества или кусок с плеча или бедра. Ему доставалось самое сокровенное — божественное сердце. Бог лишь глухо хрипел и слабо подрагивал, когда жрец, окропив священный клинок каплей собственной крови, вонзал лезвие в грудную клетку того, кого человеком никогда не считали. Окровавленное, всё ещё бьющееся сердце чем-то человеческим никто не признавал. Император был воспитан, с детства обучен манерам и благородию, но в эти моменты, подобно оголодавшему волку, вгрызался в ещё живое сердце, разрывая орган на части. Забыв о всяких приличиях, наборе столовых приборов и белоснежных салфетках, он пачкался в крови, неистово поглощая чужую силу, божественным сиянием исходящую из обескровленного сердца. Боги, как полагают люди, бессмертны — и потому они могут спокойно пожирать его плоть. Год за годом он взращивает новое сердце — так не для того ли, чтобы насытить им жадного до чужого могущества монарха? Впрочем, жизнетворящий орган правитель поглощал не один — треть плоти и добрая половина крови небесного чуда доставалась одному из его сыновей. На кровавое пиршество императора всегда сопровождал один из четырёх наследных принцев. По обыкновению, то были старшие, — надёжный оплот и светлое будущее государства — но никогда самый младший. О нём, последнем из четырёх принцев не было принято говорить даже в народе. Заслышав его имя или титул, каждый человек считал своим долгом проклясть неблагополучное чадо императора и сплюнуть после, очищая свой язык от скверны. Но кто был бы в силах запретить простому люду забавить себя сплетнями и домыслами о правящих? На ярмарках о худшем из принцев шептались женщины, ужасаясь новым слухам; старики страшили легендами о бесчеловечном безумии императорского отпрыска маленьких детей, а сами дети сочиняли песенки, где злодеем был всё тот же четвёртый наследник — чудовище с отвратительными повадками и пугающей внешностью. Практически легендарный, порицаемый везде и всюду четвёртый императорский сын, Чонгук, слыл поистине отродьем дьявола. Он родился слабым, — никто не мог поручиться, что последний сын монарха выживет — но появлением на свет погубил родную мать. Императрица не успела ни проститься с членами семейства, ни даже коснуться новорождённого: когда раздался первый крик младенца, она сделала свой последний вздох. Его звали невыносимым, потому что никто из учителей и придворных воспитателей не желал иметь с ним дело; его звали сумасшедшим, потому что в собственной злости он не скупился на проклятия именем дьявола и тяжёлые удары, что запросто могли убить его сверстников; его звали «неудачным» наследником, потому что сам император не желал его видеть ни подле себя, ни после себя на престоле. Люди верили в слухи о безумии принца, и верили им охотно. Назвать сына Чонгуком в народе считалось искренней ненавистью к собственному чаду, а число «четыре» вскоре стало несчастливым и использовалось крайне редко — лишь самыми дотошными математиками. При дворе младший из Чонов был не менее ненавистен. Его не допускали до пышных празднеств и балов, когда в императорской обители собирались гости из соседних стран; ему не позволялось делить трапезу с отцом и братьями, у него не было ни одного личного слуги. Двор полнился слухами о его вспыльчивости и безнадёжности, когда как вживую его видела лишь малая часть тех, кто бывал во дворце. Однако слухи о враждебности четвёртого принца не были частью вымысла. Чонгук часто ввязывался в драки — что в детстве, что в нынешнем возрасте — и нередко доводил соперников до того состояния, что их приходилось нести до лекаря на носилках. Крайний раз случился совсем недавно: пару дней назад он сцепился с самым старшим из братьев. Будучи первым из четырёх наследников, Мингю задирал нос чаще, чем остальные. Он рос капризным и требовательным, вежливым к гостям и брезгливым к младшим братьям — под стать будущему императору. Отец проводил с ним больше всего времени, уделял много внимания, как первому наследнику, очевидно, даже любил больше остальных. Чонгука это невыносимо злило с самого детства, и, как итог, отношения между братьями были некуда хуже. Мингю любил подначивать воинственного братца — а тот мог лишь применять силу, чтобы его заткнуть. Так случилось и в этот раз: Мингю начал, Чонгук ударил первым, а затем будущего императора с многочисленными гематомами и парой ушибов осторожно увели к лекарю, нежеланного принца — бросили в темницу в подвале. Император не был удивлён произошедшему, однако постоянные стычки Чонгука с братьями — тем более с Мингю, что одной ногой уже стоял на престоле — выводили из себя. Его младший сын был похож на дикого зверя, что кидался на всех, кто посмеет протянуть в его клетку хоть один палец, и не преминул бы откусить эту руку, а лучше — сожрать подчистую её владельца. Необузданная злоба теплилась в монаршем отпрыске, и сам государь еле мог её сдерживать в стенах собственного замка. Пламя сомнений разгорелось в разы сильнее, когда жрец, приносящий первому принцу кровь божества для скорейшего выздоровления, подозвал императора к себе и прошептал: — Во сне я видел, что младшее чадо принесёт в вашу семью большое горе. Жрецом был старый, дряхлый монах в длинном, тёмном одеянии. Его волосы и борода были так седы, что некоторые поговаривали, будто старик живёт не первую сотню лет; иные же утверждали, словно он родился уже стариком. Голос его был скрипуч, но плавен и вкрадчив: этот голос шептал императору о воле богов, и монарх внимал ему так, как неразумное дитя безоговорочно внемлет взрослому. Жрец стоял на мосту между миром смертным и небесным, и все его видения и сны были ниспосланы свыше. Государь нахмурил брови, в задумчивости чеша подбородок. За его спиной тяжело вздыхал Мингю в собственной постели, многочисленные слуги поправляли ему подушки и одеяла, носились с лекарственными снадобьями и мазями. По правую же руку от него стоял старик, опирающийся на самодельный посох, и говорил, что Чонгук принесёт ещё бòльшее несчастье их семейству — бòльшее, чем болезнь следующего монарха. — И что же вы предлагаете делать, святейший? — подал голос правитель. Смятение бушевало в нём — стоит ли убивать собственного сына, что сейчас заперт в темнице, или его действия будут противны воле богов? Старик многозначительно улыбнулся.

***

— Как старший сын императора и первый наследник престола, Мингю неприкосновенен, — монотонно повествовал император. Кончик кнута рассёк влажный воздух подземелья и звонким ударом остановился на коже юноши. Тот, стиснув зубы, зашипел от невыносимой боли, что пронзила его спину. Прикованный длинными цепями на руках к стенам сырого подвала, Чонгук уже который день принимал наказание от отца и палача — мужчины в маске, что не скрывала лишь его тёмные глаза. Неприятная влага окутывала наполовину обнажённое тело, пока на спине расплывались уродливые кровавые следы. По велению императора, Чонгуку полагалось около двадцати ударов кнутом ежедневно, и эта пытка продолжалась уже четвёртый день. Раны не успевали зажить, когда на юношу обрушивалась новая порция ударов. Кожа была похожа на сплошное месиво из крови и мяса, и младший Чон был уверен: ещё день этих адских мук, и у него будут проглядывать голые кости. Спину невыносимо жгло, гордый отец мозолил глаза, под коленями отвратительно хлюпала сырая земля. Цепи скрипели, удерживая безвольное тело, пока Чонгук пытался не потерять сознание от боли. — Ты, гнусное отродье, осмелился замахнуться на будущего императора. За такое предназначена казнь повешением. Кончик кнута соскользнул, и его ударом палач случайно рассёк щёку принца. Император сделал вид, что не заметил оплошность мужчины в маске; Чонгук почти откусил себе язык, когда сильно сжимал зубы, лишь бы не закричать. — Но раз ты, к сожалению, также являешься моим сыном, то и наказание для тебя менее сурово. Принц слабо усмехнулся и сплюнул кровь, подступившую к горлу. — Даже если бы ты не был так милосерден, — сипел он в ответ отцу, — и повесил бы меня после, я бы всё равно избил бы этого ублюдка. Кнут ударил по растерзанной вдоль и поперёк спине ещё дважды. Император презрительно скривил губы. — Тебе полагалось получить сотню ударов в течение недели, но я великодушно отпущу тебя уже сегодня. Не думай, что ты отделался так легко — нам предстоит обсудить кое-что позже. Монарх подал знак палачу продолжать свою работу, пока принц не получит наказание в полной мере, и, прежде чем уйти, бросил ненавязчивое: — Но я не расстроюсь, если подохнешь от боли прямо здесь. — Не дождёшься, папаша! — ломано усмехнувшись, крикнул ему вслед младший наследник. Ответом ему послужил величественный взмах бордовой мантией и несколько исправных ударов кнутом. Чонгук стискивал зубы от боли, но боль эта напрочь заглушалась злостью и ненавистью ко всему живому, что есть в этом мире. К Мингю, что справедливо отхватил от младшего за слишком длинный свой язык, к отцу, что отстранённо наблюдал за наказанием и изредка плевался желчью, к палачу, что обрушивал на него удары с холёной методичностью — ко всем, ко всем, ко всем! Ко всем, кто боялся его, кто сторонился его, кто плевался в него, кто разносил о нём гнусные слухи, кто представлял его чудовищем, кто провоцировал его, кто осуждал его, кто презирал его, кто ненавидел его, кто винил его в смерти матери, кто… — Ваше Высочество, помочь? — несмело подал голос палач. Он закончил свою работу, и теперь, освободив запястья принца от цепей, несмело протягивал ему руку, предлагая помощь. — Пошёл к чёрту, — прохрипел Чонгук, отмахиваясь. Он ползком добрался до собственной рубашки, что извалялась в грязи и его же крови, и, пошатываясь, встал с затёкших коленей. Ноги почти не ощущались, и несколько шагов до лестницы, ведущей наверх в замок, превратились в бесконечное количество вёрст. Он шёл, опираясь окровавленным плечом на каменную стену, и словно невыносимую тяжесть тащил некогда белоснежную рубашку по полу. В подвале всё было сырым и мерзким. Принц провёл в темнице несколько дней, но даже за это время не смог свыкнуться с затхлым запахом воды. Поодаль пробежало несколько крыс, и от их вида Чонгука практически вырвало — его не кормили все эти дни заточения, и лишь поэтому юноша спасся от подобного. Всё тело дрожало от подземной прохлады. Принцу казалось, что он не выберется отсюда живым — впереди была ещё и лестница наверх из сотни ступеней. Когда Чонгук героически преодолел те несколько шагов до лестницы, неподалёку вновь послышался голос палача: — Ваше Высочество, может, вам всё же помочь? Мужчина уже снял маску, и предстал перед монаршим сыном обычным человеком: лишённым волос и наделённым крупным телосложением, но робко предлагающим помощь. Он стоял чуть поодаль, готовый подхватить безвольное тело, но не подходил совсем близко: поговаривали, он больше всего сторонился сумасшедших. Кончики пальцев закололо, когда глаза принца вспыхнули необъяснимой яростью: — Не надо! Пошёл вон, я сказал! — раздражённо крикнул юноша, замахиваясь ослабевшей рукой. — Спросишь ещё раз — придушу, как паршивую псину! Убирайся отсюда, пока я не прибил тебя! Слухи, однако, не врали: рослый мужчина, рутинной работой которого было отбирать чужие жизни, пугливо втянул голову в плечи и, мелко дрожа, принялся взбираться по лестнице первым. Чонгука эта картина изрядно позабавила. Бушевавшая в теле злость временно утихла, и губы принца тронула измождённая улыбка. Скрипучий смех, больше похожий на предсмертное хрипение, сорвался с его уст. Окровавленная спина изогнулась в приступе веселья, пока из высушенных болью глаз текли нежданные слёзы. И почему, если на небесах существует столько богов, люди продолжают страдать? Почему они живут с ненавистью в сердце, умирают и перерождаются, чтобы вновь друг друга ненавидеть? Почему они влачат это бренное существование, пока божественные создания невесть где и что делают? Медленно и мучительно поднимаясь, Чонгук думал о том, что, веди эта дорога на небеса, он бы уничтожил всех богов. Придушил бы собственными руками каждого бессмертного, что не в силах помочь ему справиться с той ненавистью, которая бушевала в израненном сердце. Скормил бы их всех людям, что изнывали от страданий — и не чувствовал бы за это ни малейшей вины. Ведь боги созданы, чтобы людям помогать — и как смертным иначе поступать с теми, кто со своей задачей не справляется? Спустя час он, наконец, сумел добраться до собственных покоев. Кровь бежать перестала, и теперь спина принца, нещадно саднящая, медленно покрывалась тёмными корочками на месте ран. Лекаря к Чонгуку отец даже не отправил — видимо, и вправду решил, что тот испустил дух после нескольких дней заточения и многочисленных жёстких ударов. Чонгук с коротким стоном опустился на кровать, облегчённо выдохнув. Мягкая постель ощущалась раем после сырой земли, на которой он спал все эти дни. Грязь с его брюк пачкала белоснежные простыни, руки, которыми он прикрывал кровоточащие раны, оставляли красные следы на чистых подушках. Несмотря на то, что принц привык справляться со всем самостоятельно, его посетила мысль, что личный слуга пришёлся бы сейчас как нельзя кстати. Будучи не в силах даже отнести собственную одежду к прачкам, он мог лишь в приступах нестерпимой боли сминать простыни и думать о том, как несправедливы боги и поклоняющиеся им люди. Внезапно дверь отворилась. В покои ворвался тот, кого Чонгук пожелал бы видеть в последнюю очередь сегодня, завтра и всю последующую жизнь. Император же решил, что время для обсуждения чего-то невыносимо срочного уже настало. Мужчина хмурым взглядом смерил сына, что, тяжело дыша, возлежал на кровати. Сам принц напоминал сейчас грязного зверёныша, что враждебным взором смотрел на мир из-за решётки запертой клетки. — Расстроился, что я не подох? — безучастно поинтересовался Чонгук. Его чуть окровавленные губы скривились в улыбке отвращения: — Уж прости, что не оправдал твоих ожиданий, отец. — Ты омерзителен и в своей живучести, и в своей болтливости, — брезгливо отвечал ему родитель. — Зачем пришёл? — бесцеремонно спросил Чонгук. Ему не до вежливости — спину всё ещё жгло, и ему бы сходить к лекарю или отлежаться пару дней, а не водить разговоры с царственным отцом. — Мне твои выходки надоели, — твёрдо заявил Его Величество. Он смотрел куда угодно, но только не на страдающего по его же указке сына — так ненавистно ему было собственное чадо. — Хочешь всё-таки меня убить? — горько усмехнулся принц. — Убивай. Не забудь пустить слезу на моих похоронах. — Даже если сдохнешь, про тебя никто не вспомнит, — с неприкрытой неприязнью в голосе ответил отец. — И уж тем более никто не станет тебя оплакивать. Он выдержал небольшую паузу, прежде чем небрежно бросил: — Через неделю мы с Мингю едем в святилище. Ты поедешь с нами. Останешься жить там, с монахами. От такого заявления Чонгук чуть было не вскочил, но резкая боль в спине заставила его опуститься на мягкие перины вновь. — С монахами? — удивлённо усмехнулся принц. — Решил из меня святошу сделать? А что дальше? Отправишь меня в деревню, возделывать землю? Он подавил истерический смех. — А может, лучше сразу на небеса, чтобы и мне стать богом? Будет куда удобнее жрать сразу двоих! Тяжёлая рука пощёчиной обрушилась на израненное ещё несколько дней назад в драке лицо. Чонгук подавил болезненный стон: массивный перстень отца врезался прямо в затянувшуюся коркой рану. — Недавно жрец поведал мне, что ты принесёшь нашей семье большое горе, — брезгливо протирая руку носовым платком, молвил император. — И единственный способ от того избавиться — сослать тебя под его присмотр. — Отдашь меня этим религиозным фанатикам? — неверяще смеялся Чонгук. Становилось неясно, кто же из них двоих был настоящим безумцем. — Я отдал бы тебя хоть кому, будь на то моя воля! — раздражённо вскричал мужчина. — Сколько бед свалилось на мою голову за всю твою жизнь?! Сначала ты убил собственную мать, а сейчас не даёшь покоя ни мне, ни своим братьям! Ты знаешь, что говорят о тебе в народе? Чонгук сморщился от неприязни. Конечно, он знал — во дворце о нём говорили то же самое. — Говорят, что ты чудовище, что ты позоришь свою семью, весь наш величественный род! Ты посягаешь на жизнь и здоровье будущего императора и думаешь, это сойдёт тебе с рук?! — краснея от злости, кричал государь. — Из года в год в день твоего рождения я возношу небесам молитвы за упокой супруги и задаю им единственный вопрос: стоила ли твоя жизнь её смерти? Принц раздражённо вздохнул, утыкаясь лицом в мягкую постель. Он уже давно выучил ответ. — И каждый божий день убеждаюсь, что нет! — гневно заключил монарх. Чонгук устало закатил глаза. Сколько раз он слышал, что император предпочёл бы тысячи раз казнить собственного младшего сына, только бы провести хоть немного времени с покойной возлюбленной? Сколько раз ему говорили, что его жизнь не ценнее и волоса императрицы? Сколько раз он сам жалел о появлении на свет? Его детство было пропитано этими причитаниями и проклятиями, а потому и такое заявление для принца было не ново — и есть ли смысл на него хоть как-то реагировать? — Тогда придушил бы меня ещё в колыбели, — скучающе предложил принц. — Никто ничего бы и не сказал. Слабые дети часто умирают в младенчестве. — Если бы знал, каким невыносимым безумцем ты вырастешь, так и сделал бы, — заявил мужчина. — Потому что истинно великое несчастье для нашей семьи — это ты. Император дёргано взмахнул мантией. — С этого дня, — помедлил он, собираясь уходить. Чонгук ради интереса даже привстал на локтях и раздражённым взором вперился в тысячу раз проклятую родительскую спину, — я отрекаюсь от тебя. Не произноси своим поганым ртом это пресловутое «отец» по отношению ко мне. Теперь у меня лишь трое сыновей: Мингю, Хесон и Кёнсу. Твоего имени в этой родословной больше нет. Дверь покоев захлопнулась под мерный звук императорских шагов и неистовое «Ну и катись отсюда, чёртов папаша!» четвёртого принца. Того, кого отныне не существовало.

***

Посещение императором и его сыновьями святилища для народа всегда становилось настоящим праздником. В этот день серые улицы украшали цветными фонариками, крестьяне устраивали шумные ярмарки, веселились и танцевали под музыку местных музыкантов. Всюду слышались счастливые возгласы и задорный смех, дети сновали между рядами взрослых, зачастую получая от них сладости или пару монет в подарок. Веселящийся народ громко чествовал императора, когда его богато украшенный экипаж проезжал мимо оживлённой толпы. Запряжённая белоснежными конями карета размеренно ехала по мостовой, направляясь в самое сердце имперской столицы. — Ещё бы ошейник нацепили, ей-богу, — не переставал истерично посмеиваться Чонгук. Он ехал в одном экипаже с отцом и ненавистным Мингю, потому для безопасности царственных особ (коей Чонгук уже практически не являлся) руки его были скованы за спиной железной цепью. Это причиняло ему ощутимую боль — спина всё ещё саднила после десятков ударов кнутом — но никого тот факт не заботил. Если бы слепо обожаемый всеми Мингю попросил, то на младшего Чона ещё бы и намордник нацепили. — Посадить на поводок, мелкий ублюдок? — наигранно-вежливо поинтересовался Мингю. Его белоснежные одежды, пышный воротник и расшитые золотом высокие сапоги не шли ни в какое сравнение с одеянием простолюдина, в кое облачили Чонгука. Рядом с Мингю — выглаженным, выряженным и аккуратно подстриженным, некогда четвёртый принц с беспорядком из длинных волос на голове и вправду смотрелся грязным дворовым псом. Плевать, что оба аристократы по происхождению: одному из них было положено править и купаться в славе, второму — влачить безродное существование. Чонгук оскалился, но ответить не осмелился. Его положение и так было хуже некуда — и стоит ли прощаться с жизнью лишь из-за желания врезать язвительному брату? — Мингю, — остановил старшее чадо император. Ладонью с массивными перстнями на ней он преградил дорогу принцу, что был готов вскочить и устроить новое сражение прямо в карете. — Будь выше разговоров с грязными, безродными тварями. Мингю, готовый к стычке, послушно опустился на скамью, обложенную атласными подушками. — Конечно, отец, — довольный тем, как государь отзывался о ненавистном некогда сыне, повиновался наследник. Корона была почти в его руках, и ссориться с действующим монархом не было ни нужды, ни желания. Чонгука слегка передёрнуло. Так значит, именно так подобные ему относятся к людям, в чьих венах течёт обыкновенно-алая, а не благородно-голубая кровь? Мерзость. По мнению простого люда, аристократы — люди вежливые и благородные, однако этот богатый, полный роскоши и изящества мир, что в дверную щель изредка лицезрел Чонгук, не был похож на что-то возвышенное. Скорее на безобразную, лишённую всякой морали бойню — вельможи готовы были идти по головам ради своих целей, не гнушаясь ставить оппонентам подлые подножки. Дворцовые интриги и сплетни никогда не были его увлечением, но благодаря многочисленным слухам о сумасшествии младший из династии Чон нередко становился их главным героем. Многочисленные небылицы взрастали из историй о его драках с братьями, о ненависти к отцу, о плачевном состоянии разума и души — из всего, что говорили и говорят о нём родные, придворные, простые горожане. Он так отчаянно желал выбраться из этого порочного круга вечного осуждения и страха — но кто он против целой страны, что тычет в него пальцем и день изо дня проклинает? Кто он, если не всеобщее несчастье и огромная неудача для императорской семьи? Люди за окном экипажа приветствовали императора и его сына задорным криком. Они явно не знали, что за тёмной шторой прятался ещё один — уже не сын, но ещё и не безродное отродье. Что-то между — уже вовсю порицаемое, но ещё не полностью отвергнутое. Смотря на яркие фонарики, многочисленные флажки и бесконечные эмблемы Солнца, что озарило империю нынешним утром, младший принц наполнил своё сердце неясной завистью. Никогда он не бывал на подобных праздниках. Даже на унылые торжества во дворце его часто не пускали, а если и позволяли остаться, то принц не находил в них ничего особенного. Прославленные музыканты играли что-то донельзя размеренное и будто бы умирающее, вельможи танцевали так медленно и совершенно одинаково, что спустя пару минут любования их мастерством юноше хотелось спать. Поговорить тоже было не с кем: родные и слуги младшего наследника всерьёз не воспринимали, а приезжие сторонились — чёрт бы побрал тех, кто разносил слухи о его сумасшествии. Совсем скоро экипаж остановился. Выглянув из-за шторки, Чонгук впервые узрел массивные двери святилища. Отделанные золотыми узорами и мраморными вставками, эти каменные глыбы отделяли от городской суеты что-то поистине неземное. Размеры здания, что, казалось, стремилось к небесам, внушали благоговейный трепет. Цветастая толпа окружила собор и буквально гудела от предвкушения встречи с нынешним и будущим императорами. Взрослые мужчины и женщины оживлённо перекрикивались, пожилые люди ворчали на них за слишком громкие беседы, а дети не понимали ничего из происходящего и просто весело кричали, подражая старшим. Наконец, дверь роскошной кареты отворили лакеи. Толпа будто бы стихла — замерла в ожидании. Первым шествовал император. Мужчина, чью седую, но всё ещё гордо поднятую голову венчала корона, и на чьих плечах покоилась не только парадная мантия цвета турмалина, но и целая страна, величественно ступил на землю. Его размеренный шаг и твёрдый стан во всеуслышание заявляли о высоком положении в обществе: головы простого люда невольно склонились пред ним. Следом показался Мингю. Он шествовал медленно, но без важности, присущей императору — это делало его похожим на неуклюжего ребёнка, старательно идущего по следам родителя. В своём подражании отцу он был жалок — как мог судить Чонгук со стороны — но народ бурными овациями приветствовал принца. Наследник вышагивал в белоснежном костюме и с аккуратной причёской — это ли не эталон настоящего аристократа? Многие девушки в первых рядах оживлённо перешёптывались, глядя на первое чадо государя — видимо, старший из императорских сыновей произвёл на них сильное впечатление. «Знали бы они, каким напыщенным индюком является он на самом деле», — не без злобного ехидства думалось Чонгуку. Ахи девушек, поражённых блистанием первого принца, овации и весёлые звуки толпы стихли, когда из кареты вывели ещё одного пассажира. Сопровождающие императорское семейство стражники под локоть с обеих сторон вывели к народу то, что удерживали за высокими стенами замка добрые двадцать лет. По толпе прокатился шёпот. Кто мог ехать в государевом экипаже, помимо императора и принца? Только ещё один принц! Но народ прекрасно помнил внешность второго, Хесона, и третьего, Кёнсу, так кто бы мог быть этот незнакомец в простой одежде? Неужели… — Моё Императорское Величество, — обратился император к толпе. Люди в нерешительности застыли, полные догадок и страшащиеся правды, — повелевает, что теперь у Солнца лишь три наследника. Последний, — он выразительно вперил хмурый взгляд в младшего сына, — настолько погряз во тьме, что страной Солнца принят быть не может. Народ встревоженно загудел. Неужто все эти годы они так ненавистно отзывались о том юноше, руки которого связаны и к которому приставлены стражи? Неужто они были правы, считая, что четвёртый принц безнадёжен — раз так же считает и Солнце их империи? Неужто слухи о сумасшествии младшего и не слухи вовсе? Неужто теперь можно будет вздохнуть спокойно, зная, что на престоле никогда не окажется безумец или его отпрыски? Чонгук хмуро взирал на толпу, та в свою очередь — неприязненно пялилась на него. Люди шептались, смотрели с укором и отторжением — но невольно восхищались внешностью четвёртого чада. Могло ли дьявольское отродье быть настолько красивым? — задавлись вопросом многие женщины, уже позабывшие о блистающем Мингю, и, как ни странно, некоторые мужчины. Но мог ли добиться такой внешности ангел, не прибегая к тёмным силам? — тупили взгляды старики. Маленькие дети начали испуганно плакать. В принце взыграла необъяснимая злость — и обида, по размерам своим сравнимая лишь с Солнцем. Разве виноват он в том, что императрица умерла, подарив ему жизнь? В том, что его окрестили сумасшедшим за беспокойный характер и умение постоять за себя в драке? В том, что он хотел избавиться ото всех, кто причинял и причиняет ему боль? За что его ненавидят? За что его называют чудовищем? Почему он недостоин быть принятым страной Солнца? Почему, почему, почему они смотрят так ненавистно?! Губы прекрасного лицом юноши скривились в брезгливой ярости. В сапфировых глазах мгновенно вспыхнул яростный огонь, удержать который в себе принц был уже не в силах. — Что значит «погряз во тьме»?! — надрывал он голос, пытаясь вырваться из стальной хватки стражников. Те не были готовы к столь буйному поведению младшего из династии Чон, но всё же крепко держали его с обеих сторон. — Что значит «Солнце не может принять меня»? Я родился под этим Солнцем, и я имею право наследовать его страну! Крик был неистов и хрипл. Люди, что стояли к царственной семье ближе всего, невольно попятились назад. — Увести, — еле слышно, но твёрдо отдал приказ император. Стражники чуть склонили головы в знак послушания и потянули разъярённого юношу к массивным дверям. — Знайте: я вас всех тоже ненавижу! Ненавижу за то, что вы ненавидите меня, понятно? — кричал он, обращаясь к толпе. Первый и, наверняка, последний раз он видел столько народа — это был единственный шанс сказать о том, что их неприязнь взаимна. — Вы ничерта обо мне не знаете, но всё равно считаете каким-то бестолковым сумасшедшим! Горите в аду вместе с моим папашей и братьями! Его пробило на истерический смех. Возможно, в последний раз он так вольно что-то говорил и так громко смеялся. Поговаривали, будто люди, ушедшие в святилище монахами, никогда оттуда не возвращались. Чёрт знает, что там сделают с самим Чонгуком — негласным бедствием целой нации. Все люди здесь были его врагами. Все они ненавидели и боялись его. Все желали ему смерти и никогда — спокойной жизни. Его беспокойно блуждающий взгляд вдруг зацепила маленькая девочка. Одной рукой она крепко сжимала материнскую юбку, второй — яркий леденец на палочке. Судя по ветхому платью и её, и её матери, семья не могла похвастаться достатком, но всё же купила девчонке красивую и вкусную сладость — не родительская ли это любовь? Стражники, ведущие принца, на несколько секунд остановились, ожидая, пока им откроют двери. Чонгук же в это время остановил взор на той девчушке, что испуганно на него поглядывала. Зависть изъедала изнутри — несмотря на то, что император мог купить каждому сыну по большому участку земли и ни разу не обеднеть, младшему сыну никогда не доставалось ни одного подарка — что уж говорить о сладостях, которые он и в глаза не видел, всё отбирали старшие братья! Он внушал страх. Эта девочка не понимала, почему все так взволновались и почему этот молодой человек так странно на неё смотрит. Быть может, он тоже хочет леденец? Её мама говорила, он очень вкусный. Чонгук оцепенел, когда девочка робко, пряча лицо за подол материнской одежды, протянула ему собственное сокровище. По-детски любопытно хлопая глазами, она поглядывала на странного дядю — почему он не берёт сладость, если она с ним делится? Двери с тяжёлым звуком распахнулись. В нос ударил запах прохлады и свежей крови. Чонгука толкнули вперёд, и только это заставило его оторвать взгляд от той странной девочки с леденцом. Разве она не дрожала от одного взгляда на него? Разве она не знала этих многочисленных историй про страшное чудовище, коим слыл четвёртый принц? Разве её не пугали небылицами о сумасшедшем, запертом в императорском дворце? Когда в святилище вошли император, Мингю и ещё несколько стражников, двери с тем же мерным, громоздким звуком закрылись. — И правда, сумасшедший, — громко выдохнул кто-то в толпе.