Черёмушки

      Рассветало, и синий сумрак вокруг прорезали отблески станционных огней. На лице девушки играли светом белые прожектора, желто-оранжевые натриевые фонари, красные габаритные огни. Колёсные пары с хрустящим скрипом проходили стрелки. «Тур-рру-р-р-р». Затем донеслись два удара – «БАМ-БАМ!» - вагон пропустил вибрацию. Потом дважды два – и опять скрежет и скрип… – «Колесо имеет площадь пи эр квадрат. Квадрат и стучит», – вспомнила дедову шутку, улыбнулась. Поправила волосы, отбросив с лица, надвинула очки на нос.       И откинулась на металлическую стенку. Снова в вагоне, в знакомом тамбуре электрички под табличкой «9ПК-306». Эта «пассажирская коняга» не раз уносила её прочь от дома, пронося мимо хутора, бетонной промзоны и свалки металлолома. Колёсные пары гремели по лугам, эхо отдавалось в кирпичных гаражах. Приезжала к южному вокзалу – а как до вокзала, так дальше и всё городище было у её ног. А потом – назад, сквозь шипение дверных приводов в шум родного перелеска.       Длинные светлые вагоны, со стенами белого металла и двумя рядами светильников, напоминали тоннель, по которому она из Академгородка попадала в Мир. Словно мягко качающийся шлюзовой отсек, с серебристыми полками, тёмным стеклом квадратных ламп, и старым тёмным лаком. Пока электричка «взлетала» – девушка проводила аналогию с полётом – здесь можно было протянуть ноги, дав усталости разлиться по телу, откинуться на спинку, пока тепло разбегается от сердца и печени по телу, и смотреть на проносящихся за окошком коров и столбы. По грохоту стали и ритмичной качке она могла, даже в полудрёме, определить перегон с точностью до пикета. Гул компрессоров бодрил, будили на станциях двери – она вскидывала голову. А электрический дребезг отправлений и тоскливый редукторный вой она мечтала записать в хорошем качестве. – «Звуки как в Туманности», - мелькнула мысль. – «Следующая станция Эпсилон Тукана Вторая!»              И даже с редким запахом гари или душком из-за кабины она свыклась. Сегодня в вагоне чисто, со вчера в кармане завалялась пара копеечек. Нащупала в кармане купленный «Спринт». Хотела «сникерснуть» прямо на месте, чтоб не тормозить, но в последний момент передумала. За окном пошли вагоны.        – «Приписан ст. Колпино ОКТ. Срочный возврат, метанол X» – на болезненной цистерне. – «Метанол, твою мать! В Колпино дедова часть потравилась, ладно хоть не сам!»       «БА-А-У-М!» – прямо под её ногами колёсные пары прошла стык, и удар прозвенел от головы до пят, отдался в тонких коленках, локтях, рёбрах и черепе – словно электрический разряд. Вагон тряхнуло, девушку ударило о холодный металл, ряд типовых хопперов ушёл из-под взгляда. Чертыхнулась, потёрла ушиб, прошипела сквозь зубы от боли – прокололо. Как тогда, два года назад, словно опять тяжёлая ледяная рука матушки ударила её по голове. «НЕТ!» – сжала зубы, схватила в кармане батончик. Денег сейчас мало. Потерять стратегический запас нельзя.       А потом и увидела: «Русский мир».       Она видела его раза три-четыре, гуляя с дедом, и ни разу не смогла прочесть ничего, кроме огромной надписи. Ни номера, ни дат, ни самого интересного – станции приписки, ни самого главного – содержимого. Девушка рванулась к стеклу, пытаясь рассмотреть загадочный резервуар поближе, но он скрылся за гондолой так же быстро, как и появился. – «Умеет же мир хранить секреты. Прости, дедуль, опять “Мир” упустила!» – и, всё ещё глядя в окно, достала из кармана сложенную мультифорку. Извлекла сложенный лист, развернула, поглядела на петляющую жирную штриховую – железная дорога. Вот – метка вокзала. Жирной стрелой – Иркутский тракт, рубящий кобру железной дороги путепроводом и уходящий дальше в Октябрьский. А у вокзала маленький шунтик – пешеходный мост! За ним переулок, и Ивана Черных – по ним красная линия. За окном показалось здание вокзального сортцентра, из сумрака проступили старенькие бревенчатые избушки с ржавыми водостоками и карнизами. В окнах горел свет – ничего не освещающие тёплые огоньки. – Девочка, ты чья? – её окликнул голос, скрипучий и гнусавый, дребезжащий. В тамбур вошла сгорбленная старушка в зелёно-красном платке. – Потерялась?       Девушка не ответила. Сердце дёрнулось, как ужаленное – самый поганый вопрос! Раньше, она сжимала зубы и кулаки, потом – закатывала глаза, затем стала игнорировать… В её лице ничего не изменилось, этому она выучилась давно – но тяжело было всегда. Самое страшное оставалось в том, что она знала настоящий ответ, от которого до сих пор кололо в носу и становилось солёно. – Ничья. Одна еду, – ответила девушка, набросив капюшон. – Как это так – ничья? – бабушкино лицо вытянулось в гримасе удивления. Веки поднялись вверх, открыв стальные глаза, – Без родителей?        – Вот так, сама по себе. Своя собственная, – она ненадолго обернулась на бабушку, окинув её взглядом от огромного цветастого платка до старого тканого мешка. – «Не предъявлять же ей дневник первого сентября».       Последний раз дёрнувшись, поезд остановился. Зашипел пневматический привод – «ПФ-С-С-С-С-С!» – и тяжёлые двери, с шумом прокатившись по пазам, разошлись в стороны. – Ишь, пигалица… – старушка нахмурилась. – Самостоятельная какая.       К таким пассажирам она тоже привыкла. Иногда среди старушек, рыбаков со снастями и дачников с рассадой попадались и колоритные собеседники. Один доказывал, что Торричелли ничего не открыл и не доказал, на что она со смехом указала на мужика с барометром. Другой – как застрял на два дня в Черепаново. Уже интереснее – она действительно желала знать, как он после этого добрался до Барнаула.       Сложно не привыкнуть к ерунде, когда твой рост пятиклассный, а маршруты взрослые.       Убрав карту в карман, глянула под ноги и тут же выскочила из затхлого тамбура навстречу свежему ветру, в золотой фонарный свет зябкого утра. Первые прохожие уже спешили по делам, от вокзала, на вокзал… Поёжившись на сыром ветру, она бросилась вслед за остальными через пути. Сквозь тучи пробивался холодный свет. Первое сентября – а словно октябрь в разгаре. – Лето сдохло по-английски.       Зелёные стены перелеска, обступающие вокзал, были непроницаемы – лишь в одном месте расступались, впуская в тёмный тоннель вокзальную улицу, впадающую вскоре в площадь. Хотя скорее, просто в небольшое озеро асфальта, слабо освещённое ровным светом окон и рыжим пламенем натриевых фонарей. Выцветший кирпич зданий забегаловки и вокзала с двух сторон стискивал автобусную «бухту», в которой собралось целое скопище автобусов. Коротких и толстых, как белые сардельки, с цветными полосами по бортам, и чёрным прифарником. Один, неуклюже разворачивая корму, выкатывался к пятачку остановки. А из тёмного леса и с огненного вокзала наваливал народ. Кто-то обходил с другой стороны – там уже скопилось море машин с жёлтыми шашечками «Taxi». Наконец, маленький людской ручеёк спускался к калитке у моста, на тропу до трамвайного кольца.       С которого прошлой весной ушёл последний трамвай.       Она немного завидовала этим людям – им не надо переться через мост. Внизу не теплее, просто на мосту сырой ветер прошибал и грубое пальто, и даже джинсы, отдавался колючим чувством в мышцах, не давая остановиться. Только горячий чай давал здесь хоть немного тепла. Ради него, можно и в буфет заскочить – место хорошее. Там не теплее – просто не гуляет сырой осенний ветер. Тёплый свет играет на анодированном металле. Можно посмотреть мозаику, как рисунки на греческой амфоре. Присесть, успокоиться, чуть отвлечься. Да, температура выше ненамного, но зато – теплее.       В здание она забежала всего на минутку, до буфета, и тут же снова выскочила на улицу, к лестницам пешеходного моста. Пригубила чаю из пластикового стакана, посмотрела на вокзал ещё разок. На огромные световые окна зала, такие тёплые, на скаты крыш, которые скакали, то спускаясь до самых клумб, а то – наоборот, поднимаясь в холодное базальтовое небо, словно склоны неведомой горы. И на часы вышку, макушку здания. Дисплей с цифрами-палками показывал семь часов утра – значит, в запасе ещё час.       Она принялась за гимнастику – просто чтобы разогнать кровь. Повращала головой и кистями, освежила затёкшие мышцы шеи, растянула бицепсы, несколько раз взмахнула руками, словно крыльями. Похлестала голенями, потянула ступни – а потом поскакала на месте, щёлкая подошвами, и повторила про себя весь путь: «С моста, в переулок, через Рабочую, по дворам до Черных. И до конца».       Её электропоезд – изумрудный старичок с золотыми кантами у окон, лунными кабинами и пучеглазыми «фарами», собирался дальше. Прожектор рассекал тьму желтоватым лучом, а ниже горели ещё два, таких же белых, но поменьше. Со стороны депо дымил маневровый тепловоз, с капотом, похожим на паровозный котёл – уже небесно-голубой, с белыми полосами, а ещё дальше стоял тёмный сонм магистральных машин, от которых различить можно было только силуэт.       Зашипели дверные пневмоприводы. Раздался дребезг, загудели редукторы. Удар. Ещё удар – девушка вскочила, и тронулась вперёд, широкими быстрыми шагами. Появилась из-под моста вторая кабина, поплыли в ночную тьму три красных огонька. Удары колёсных пар вторили шагам девушки. Показались ступени, и, пролетая лестницу на одних носочках, она оставила мост позади. Спуск заканчивался на пятачке бетона, среди густого сумрака, а дальше шла только тёмная тропка шла меж тополей, без единого фонаря, и лишь удаляющиеся станционные отблески разбивали тьму. Мягкий свет мелькал на лице, едва позволяя различать контуры строений и очертания предметов. В этом тёмном гроте ветвей, освещённом огнями окон, она не задерживалась – мелькали крыши с перекрестьями белёных опорных балок, стены, морёные до красного чая, и башенка с кружевным Солнцем из листьев, иголочек и завитков. Всё, что пряталось здесь, просто растворялось среди деревьев-колонн и боковых путей, уходящих в темноту. В неизвестность.

***

      Дорожка шла между домов с кривыми улыбками оконных переплётов. Оконный свет давал минимум, и она слушала шумы: сзади – гудки станции, слева – мерный топот далёкого стадиона. Впереди, в низком небе – далёкие красные огни. Не звёзды – высотные маячки Октябрьского.       Чайное тепло разлилось по мышцам. Бодро щёлкали кроссовки, позади оставались гаражи и низкие пихты. Мелькнула опора троллейбусных проводов Первой Рабочей – «Только б ещё и троллейбус не похерили!» – сквозь копчёный аромат домиков долетел бензиновый дым. Небо светлело, уже стало сизым. Пронеслась «Калина».       Нельзя тормозить. Скорее во дворы, на Черных. Издалека послышался плевок. – Гхы-ы-ы-ы, патлатый! – густой жирный бас заставил сердце пропустить удар. – Сышь, мошонка! – Не мошонка, а монашка, это баба! – пробубнил другой голос, прокуренный. – Гы-ы. Сышь, палка! Куда спешишь? – он колыхнул пузом. – К Лёшке-Палке?       Под диафрагмой засела ледышка, но хода девушка не сбросила. – Оставь ты эту убогую, Толстый! – третий бас, раскатистый, прозвучал сверху. – Чё с неё, доска два соска! – Зато без излишеств, – девушка даже не обернулась и вошла во двор, оправив пальто.

***

В бетонных дворах сгрудились избушки. Выстроились вдоль дороги в ряд, как покосившиеся гнилые зубы с коронками ржавчины. Она отошла к обочине грунтовки, подальше от маслянистых луж.       Осторожно обходя жирные пятна, девушка двинулась через деревню, под угледымной завесой и тенью ржавого колосса. Липкой пеленой висела сладковатая больничная гниль. Аэродромная мачта, уже погасшая, высилась в холодном небе. Тишь ночи сменилась утренней голубой тишиной, но ненадолго – спереди донёсся вой. Протяжное «У-АР-Р-АА-А-А-А-У-А-У-ААА!», от которого дрогнули барабанные перепонки. К горлу подкатил ком, сжавший глотку.       Распахнулась с треском пружины дверь. На улицу выскочила девушка с растрёпанными волосами, в кислотно-лаймовом топе. Ломанулась прочь. – А ну-ка сто-а-ять! – густой низкий голос донёсся из двора. – С Надькой помоги! – Сама с ней возись, п… – выругалась растрёпанная, – полоумная! – Слышь! В рыло дам! – Мужикам в гараже будешь давать! Девица в топе обернулась – девушка в пальто поймала её гневный взгляд. Шага не сбавила, но приготовилась. Ступни напряглись. Мельком, но неотрывно, она следила за девицей. Та же быстро утратила интерес и бросилась прочь по переулку, за угол, к домам шлакоблоков. – У-У-А-АР-РА-О-АР-ОРОР-АР-РРУ-АРР-УРРАА-УАУ-УУА-АА-АААААРР!

***

Девушка сверилась с картой – да, она. До опушки тайги – двести метров, кругом бетонные джунгли, а за кривыми зубьями ограды – школа, сердце района. Два корпуса плюс перекладина. Этой типовой «энке» даже на лицевой красный кирпич поскупились, оставили только серый силикатный. Матовые окна зияли пустыми провалами. Сад укрывал зелёными лохмами всю школьную территорию, от стен до забора, и лишь натоптанная земля указывала на калитку её нового «второго дома». – Второй дурдом, – криво усмехнулась. Настоящий «второй дом» за перелеском в Академгородке закрылся на ремонт. – Значит, сегодня найти классную, пройтись с ней по кабинетам, предстать перед боссом. Опять на построение загонят. – «Чёрт!»       Она запнулась, притормозила – и снова ледышка под диафрагмой. Построение – а под ногами лежал обломок красного кирпича, как в той гимназии. Нос защекотало не пылью силикатки – на него накатил сырой запах купеческого кирпича.       Запах неволи.       Резко дёрнулась с места – «лучше туда. Но не обратно». Приятная тяжесть трёх дешёвых яблок в ранце стукнула по спине, ненадёжная лёгкость в кармане тихо звякнула. Последняя мелочь – на билет домой. Впереди, через кусты, уже слышался галдёж, заглушенный зеленью. Уже близкий.       У турников послышалось «гыгы», но не басистое, а частое, мелкое – там скучковались спортсмены, похожие на гопариков, и гопарики, напоминающие спортсменов. Вокруг школы шло несколько мам с первоклассниками. – Физкульт-привет! – с крыльца помахала классная. – Слава Богу, хоть ты пришла. Втроём веселее! – Здравствуйте! – она впервые за утро широко улыбнулась. – Подтянемся, дайте только отоспаться! Классная засмеялась – коротко, смех быстро надломился. – Значит, на сегодня фронт работ: я со старостой урегулирую вопросы вашего размещения, а ты помоги с аппаратурой в актовом, – ученица посмотрела вопросительно. – С колонками что-то, слесарь на работу не вышел, а без аппаратуры скандал случится. – Директриске солому постелить? Справимся. – «Или нет», добавила про себя, заходя в тёмный вестибюль. В актовом стояли серые сумерки. Грязно-голубая краска, высокие окна, замызганные до посерения. Сцена, крашенная в коричневый, выцветшая от старости. Но сцена держалась, а половицы и стены плыли перед глазами, сливались в монохромное поле. Очки не спасали. – Вира по-малу! – два рослых парня втаскивали на сцену ширмы с синей мазнёй. – Раз-два! – звучно скомандовал девичий голос.       Гостья обернулась на голоса. Поймала взглядом светлую вспышку, из которой кристаллизовался силуэт, а за ним каштановые волосы, винно-красная юбка и ослепительно-белая блузка. Кристалл – а остальное осталось массой, даже кромка сцены.       Шатенка продолжила управлять «оркестром» грузчиков, а девушка, не упуская из виду единственное чёткое пятно, бросилась к ступеням сцены. Запнулась. Упала. Мир перевернулся кашей. Серой перловкой.       Рукой нашарила очки – «Целые!», вернула на нос. Разбитый кристалл собирался из красно-белой каши воедино, и из него материализовалась шатенка в короткой юбке. Взглядом тёмных глаз шатенка поймала девушку, пытающуюся встать. – Свободны, – дала отмашку парням, обернулась. – И откуда ты тут такая? Гостья из Академа? Гостья кратко кивнула. Взгляд упал на ноги шатенки – чёрт, словно колонны. Шатенка приблизилась, но руки не подала. – Из умного района, да? Звуковую аппаратуру умеешь чинить? – отставила бедро в сторону, упёрла руку в бок и наблюдала, как гостья пытается встать, опёршись на сцену. Её тёмные глаза не мигали, глядели не отрываясь. – Д-да, – чёткость мира восстанавливалась мучительно, но облик предметов уже узнавался. На мгновение, брови шатенки подскочили, глаза широко распахнулись. – Сейч… – В жопе провода, дура! – один из парней развернулся. – Звук мой, вали отсюда! – Не обращай внимания, – шатенка протянула девушке руку, когда та уже поднялась. – Этим дуболомам аппаратуру доверять нельзя. – Слышь, дура, хахаль твой дуболом! – не унимался парень. – За базар отв… – Да, дуболом ты, а не звукарь, – бросила грузчику и вновь поглядела на гостью. – Чё тявкаешь, волчонок? Кому сказала – сво-бо-ден.       У парня сжались кулаки и скрипнули жёлтые зубы. Он двинулся к девчонкам. – Слышь, дура тупая! Свали со звука! Мелкая туда же! – А если нет, то что ты мне сделаешь? Ой, может быть, посвятишь Лысых, кто им четырнадцатого августа починил колонки? Или мне за тебя это сделать? Что-то надломилось. Парень застыл на месте, затем рывком развернулся и скрылся прочь. – «Хороший мальчик», – подумала шатенка, и обернулась на гостью. – Так что, поможешь наладить звук? – Хорошо. Где подсобка? Инструментальная? Киноаппаратная? Шатенка махнула рукой – дуга вдоль стены спортзала. За рукой остался длинный белый шлейф. – За мастерской, – шатенка не мигала, поправляя локоны-змейки. – «Знает, что спрашивать!»

***

      Зал заполнялся народом. Сновали парни, неся скамьи из снарядной, входили преподаватели, рассаживались первые девчонки – некоторые даже при форме. А на краю сцены, у колонок, лежал ящик с грудой кабелей, и гостья из Академа, скинув пальто, остервенело работала отвёрткой. Под футболкой ходили острые лопатки, тонкие пальцы перебирали детали.       Беглый тест на второй колонке показал: кабели живы. Поэтому она разворошила первую, извлекла предохранитель – «конечно перегорел, он старше моего бати». В ящике нашёлся предохранитель под нужный номинал и всего на шесть лет младше. Прочитала «ТРТЗ», проверила контакты – в порядке. Примерила – встал. Обжала контакты, взялась за винты.       В открытую дверь вошла процессия. Занятая колонками, девушка заметила её только краем глаза. Во главе пожилая женщина в розовом пиджаке, рядом – белая шатенка, за ними – стайка девчонок в юбках разной длины и цветов. Кто-то в длинной, у другой до трети бедра, третья – в «анимешной», плиссированной.       Докрутив последний винт, девушка подключила кабель, взялась за микрофон. – Раз-раз-ра… – мягкий меццо-сопрано из колонок вылетал жёстким, металлическим и хриплым. Его тут же прервал крик из зала. – РАЗ-РАЗ-РАЗ, ЭТО ХАРДБАСС! ВСЕ В СПОРТИВКАХ АДИДАС! И НА НАЙКЕ ПАЦАНЫ, СЛУШАЮТ ХАРДБАСС БАСЫ! – во всю глотку заорал «Свали-со-звука», и зал тут же подхватил «гимн», на разные лады, невпопад. Пожилая женщина в розовом поднялась на сцену, следом взошла шатенка. Юбки мерно колыхались в такт их шагам. Девушка помахала отвёрткой. – Спасибо, девочка, – сухо произнесла женщина, оглядев колонки и маленькую ремонтницу с тонкой шеей и острым лицом, – «И не скажешь, что девочка».       Приняла микрофон, стукнула пару раз, и объявила на весь зал: – Тихо! ТИХО, я говорю! – колонки трещали, ретранслируя голос. – Директор разговаривает, молчать! Работа была сделана. Забрав пальто, она быстро набросила его на плечи – тёмное, синее. Прошла мимо стайки девчонок, мимо шатенки со словно невзначай выставленной ножкой. Перешагнула – просто задрала колено повыше. Даже не посмотрела в сторону шатенки, уставившейся ей в затылок.

***

Синий сумрак сменил бледный свет, но глубокая тень среди клубящегося сада оставалась. Девушка вышла в школьный двор. Прикинула азимут – и двинула вглубь зелёнки. Здесь она уже бывала. Приходила с Другом, в поход – пришли с разъезда. Спрятавшись под тополиными кудрями, читала «Хоббита» вслух. Друг лежал на траве, уложив голову ей на колени, и слушал. Аккомпанировали птички, отдавались гулким эхом удары по резиновому мячу. Солнце пробивалось через влажную листву, оставляя конусы света. Коморэби. – Зря я предлагал уйти отсюда, – сказал Друг, когда они поднялись, и подруга мягко рассмеялась. – Не так уж тут и стрёмно. Тот же самый тополь стоял на пути. Теперь просветы в ветвях не светились – свод небес был таким же силикатным, как и школа. Стрелы коморэби исчезли – только тоненькие ниточки света проникали сквозь влажную листву. Под знакомым деревом стояла женщина в чёрном платье. Обернулась на проходящую, позвала: – У Вас не найдётся носового платка? – Держите, – подойдя поближе, извлекла лоскут ткани. Синий, в золотую клетку. Женщина тут же приложила его к глазам. Тёмные, миндалевидные, с красными белками. – «Знакомо, но откуда?» – промелькнуло в голове. – «Старше, чем Родиния, чёрт!» Спрашивать не стала. – Спасибо, – еле слышно ответила женщина.              Постояв ещё немного у того тополя, девушка зашагала дальше, стараясь не издавать звуков.

***

За школой – дворик с рябинками. Рясные древа стояли, укрывая зелёной дымкой единственный двуцветный дом. Остальные вокруг – одноцветные блёклые панельки, между которых типовые металлоконструкции детских площадок. Дворики открывались вовне, в лес за Бела Куна. У рябин девушка не остановилась, а поскорее перешла дорогу. У подножия сосновых стволов остановилась, поглядела назад, на район и грязно-желтоватую коробку общаги – на путевой пост. Опять вспомнила поход, и снова закололо в носу. Мимо прокатился пучеглазый автобус – «ОКБ».       Не поход, а Светочка. Хлопнула себя по лбу, и бросилась вглубь бора. Вдоль гаражных кирпичных стен, мимо проржавевших скелетов спортплощадок, по тропкам с шишками. Укрыться в тени.       Запнулась о шишку – полетела вперёд, но в последний момент ухватилась за тонкую сосну. Перевела дух – сердце стучало как отбойник. Надо успокоиться. Нельзя падать в обморок. Медленно, осторожно, тронулась дальше, к старым трубам и белому дому-айсбергу посреди бора. Прошла под трубами, даже не пригибаясь, и присела на качельку, на которой сидела в то самое лето. – «Отсюда только к Северному. Не собираюсь же я тут до вечера куковать».

***

Крайняя остановка – островок в хвойном океане. Медные колонны сосен рвались в небо прямо среди дворов посёлка. Избушки и хибарки укрылись плотным одеялом рыжей хвои. Один сарай венчал целый разбитый «Жигуль». – «Приехал», – всегда думала она. Почти как дома. Вечный коврик хвои, узелки шишек и корней, старые низкие оградки у палисадников. Кусты сирени – не обкусанные, а пышные, ветвистые. Дома – тоже низкие, силикатные. Как каменные рёбра, увитые зелёными жилами. Словно Академгородок, где она ещё девчонкой встречала утренние бризы у окна, шла лесной тропкой к школе, наблюдала проходящие поезда… Там, на платформе, она познакомилась с Другом. Она читала, а парень пристроился рядом, подглядывая ей в книгу, с упоением вцепляясь в каждую буковку текста. А когда захлопнула фолиант, то он вышел из тени и похвалил книгу. Её сердце в тот момент чуть не порвалось пополам, но парня она прогонять не стала. И так они сидели до последней электрички: девчонка с упоением зачитывала, а гость слушал. Моргнула – и снова оказалась в реальности, на Северном. Обошла ещё один дом, крайний, вышла к станционному зданию. По путям прогрохотал стальной мустанг – «10М-0284 А», обдав вонючим чёрным дымом. Она чихнула.       Её Родиния распалась. Больше не поймаешь по утрам бриз без горького скрипа на сердце, а школа за ближайшим перелеском закрыта на капитальный ремонт и пуста, лишь широко распахнуты ворота, висит «Паспорт объекта» и треугольники «ОПАСНО, СТРОИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ».       Извлекла блокнотик, открыла нужную страницу.       «1.IX.2011» вписала траты на яблоки и батончик. Перевернула. «2.IX.2011» – матушка: таблетки, завтрак. Уборка. В конце: продукты. То же самое, что и сегодня. Пролистала назад, через всё лето, на три месяца. «27.V.2011» – Школу и второй трамвай закрыли. Скучать буду. Детство, пока.       Открыв «3.IX.2011», прочитала: «Алекс, матан. Не опоздать». И ниже: «И снова третье сентября. Сэм, Лилия, ждите».       Проревел тифон электрички.