Looking for L.F.

Любовь разрезает твой живот длинными шипами вдоль, выпуская кишки. Каждый раз, когда Хёнджин чувствовал приближение этой пылкости, её обжигающий вкус на кончике языка, он всегда сплёвывал в рыхлую землю. Эту любовь съедали длинные черви, смакуя каждый кусок, а хёнджинов язык так и оставался подпаленным с конца. Первое, что он почувствовал после рождения — холод. Хотя, могло быть и что-то другое, что-то помимо, но оно уже забылось. Хёнджин родился на улице, двадцатого марта 1989 года. Первым подарком от отца был перочинный нож, вручённый на день рождения. Хёнджин праздновал пятый год своей жизни в доме с протекающей крышей, двадцатого марта 1994 года. Больше вестей от отца не было, как и его самого. Сначала всё скрылось в незнание: куда делся папа, и почему мама стала появляться дома ещё реже. Она ходила, словно в воду опущенная, а во рту у неё плавали рыбы. Рыбы эти заплывали в нос, щекотали дёсна, обдирали зубы. В конце концов наскучило и она решила вылить ведро с грязью своему сыну на голову спустя два года: — Твоего отца застрелили двадцать третьего марта. Ему нежно пустили пулю в лоб, а мать всю ту роковую ночь отмывала грязной тряпкой мозги со стены соседского дома. Когда Хёнджин узнал о том, что мозги на самом деле жидкие и имеют свойство растекаться, ему было семь лет. Нельзя сказать, что он скучал по отцу. Это скорее то чувство, когда не хватает чего-то привычного, того самого образа. Как потерянная деталька пазла. Джин нашёл одну такую под кроватью — она валялась рядом со сломанным водяным пистолетом. Весь пазл так и не удалось собрать, потому что остальные куски валялись у отца в могиле. Хёнджин хотел забрать их при случае, но на похоронах, правда, не понравилось: смерть стояла в стороне не с косой, а с револьвером. Без папы в доме стало пыльно и зябко. Как будто солнечные лучи спрятали в холодильник, а дверь зацепили рыболовными крючками намертво. Зачастую взрослые на этот счёт молчали, но молчание, — оно было говорящим и громким. Хёнджин научился этому тоже. Он всегда завидовал окружающим, которые умели улыбаться стеклянными зубами, сверкать взрывающимися глазами и смеяться хрустящим смехом. Им не приходилось говорить, открывая рот, за них всё объясняли глаза. В его же радужках плавали острые ветки и пожухшие листья. Любовь разрезает твой живот длинными шипами вдоль, выпуская кишки. Такую истину ему говорила мама каждый раз, когда Хёнджин не мог уснуть. Она гладила его по голове, нежно трепала волосы на затылке, но слова резали уши и протыкали барабанные перепонки. — Скоро мы уедем отсюда, — шептала она. — Мы уедем, ты обязательно станешь человеком. — А сейчас я не человек, мама? — Нет. Сейчас мы с тобой просто подобия людей. Знаешь, скорее жуки в банке. Да? Жуки в банке. Хёнджин захотел стать человеком, когда стукнуло двенадцать. Ему было любопытно, каково это, потому что он вырос, познавая мир жестокости, сколопендр и немых разговоров. То самое «скоро», которое обещала мама, наступило через четыре года. Мысли стекают по машинному окну, капли играют наперегонки. Хёнджин звучно хрустит пальцами и скрипит зубами. Прямо сейчас хотелось бы включить любимые кассеты в папином проигрывателе. Были они у него разные: кисло-сладкие, сахарные, солёные и перчащие, оседающие на языке. У мамы по машинному радио играли горькие песни. Она вцепилась в руль всеми пальцами до такой силы, что костяшки покрылись инеем. Никогда нельзя было разгадать, о чём она думает в настоящий момент. Густые брови были сведены домиком, а губы поджаты. — А ты вообще была там, куда мы едем? — отсутствующе спросил мальчик. Кажется, его скоро стошнит. — Нет, — бросила она, не растягивая буквы. — Отец твой там учился. За окном мелькали поля, леса и бензинно-серые лужи. Идея отвезти Джина в школу-интернат вспыхнула так же спонтанно, как горящий табак разгоняет пожар. Страшно только в первый момент. И горячо. Район, в котором находилась школа, был небогат. Его нельзя назвать Богом забытым местом, но ноги его там не появлялось давным давно — это уж точно. Неоновая вывеска на круглосуточном магазине еле мигала, а буква «м» висела на проводках. Хёнджин был уверен, что скоро она свалится кому-нибудь на голову. Остаётся только надеяться, что не ему. Перед глазами проносились редкие полупрозрачные люди, идущие кто куда. Их внешность не была запоминающейся, но среди этого небольшого скопления Хёнджин сумел разглядеть троих парнишек, на вид возраста его же, которые тащили длинную доску прямиком из мусорного бака.

Эта доска, парнишки и, непременно, поломанная вывеска и стали их длинным путём к поиску искомого «возможно».

Первый раз Хёнджин заметил его на баскетбольной площадке неподалёку от леса. Учебный корпус был не настолько велик, так что каждый раз, возвращаясь с уроков, не заметить компанию из четырёх (иногда и больше) ребят было сложно. Тот самый солнечный парнишка сидел, облокачиваясь спиной на забор, и вплетал в свои пепельные косы цветные нити. Они были будто бы отражением утренней радуги; травой, покрывшейся ранней росой. Как бы ни старался, Хёнджин был не силах отвести взгляда. Да и подойти тем более не смог бы, даже поймав уверенность как бабочку в кулак. Мальчик из параллели всю первую неделю привлекал внимание, но до сих пор казался неземным, марсианским и абстрактным. Ощущения с мыслями наперевес потихоньку начали сворачиваться в тугой ком поперёк горла, поэтому сил оставаться под палящим солнцем на погрызенной божьими коровками лавке больше не было. Джин решил провести остаток вечера в гордом и звенящем одиночестве, зарывшись в одеяло по самую макушку. Вообще, было немного странно и даже в какой-то мере обидно, что жил он в домике один. Почти все ребята были распределены по парам и тройкам, разделяли сверчащие вечера друг с другом, а он как всегда вынужден был оставаться тет-а-тет с лунным светом и лягушками по изнаночную сторону. Но Хёнджин был уверен, что привыкнет когда-нибудь (рано или поздно), потому что так случается всегда. В одиночестве тебя сопровождают сороконожки, заползающие в уши, но даже они могут стать компаньонами. Вечер близился к лирическому — никак не логическому — завершению, как вдруг тишину разрезал тройной стук. Так стучится только директор, Джин уже успел это просечь. «Хотелось бы, чтобы непрошеных гостей не существовало. И людей биоразлагаемых в целом». Напротив, прямо на пороге, парень увидел своего призрачного одноклассника, имя которого отдалённо слышал и знает только по рассказам со слухами вперемешку. На уроках он появлялся от силы раза два на дню, хотя шла только первая неделя учёбы. Джисон его зовут, кажется? Правда не помнил. Да и не хотел особо, честно говоря. — Йоу, испугался небось? — осклабился Хан, по-хозяйски проходя в домик, закидывая сумку с вещами на почти плачущий кожаный диван. — Не парься, этот тоже подойдёт скоро. Я Джисон, кстати, но может ты и в курсе уже. Хёнджин вопросительно вздрогнул бровью, окидывая гостя игольчатым взглядом: синие лохматые волосы, рваные голубые джинсы и чёрный свитер с нелепо-детским рисунком. Выглядит потрёпанно, но вроде даже и нормально. На первый взгляд. На второй же, кинутый на пол, а точнее на грязные следы от конверсов, стало не очень. Джин с детства не переносил грязь, ведь жил в ней всю сознательную и относительную жизнь. А тут ещё кто-то в его берлогу пришёл и натоптал медвежьими следами. — И зачем ты здесь? — Какой ты всё-таки дружелюбный, — жалуясь, со стоном плюхаясь в кресло. — Я бы на твоём месте хоть попытался друзей тут завести, сосед. А то совсем тухло. Слово ударило по ушам и по голове заодно сковородой огрело. Сосед? Оказывается, мама истину говорила: мысли материальными бывают. Вот уж такого соседства с тройным стуком он точно не ждал. — Хочешь сказать, что теперь здесь живёшь? Почему? — А потому что выперли меня из того дома. Я микроволновку спалил случайно, — хмыкнул синеволосый. — И настучал на меня кто-то. Вот директор и подумал, что если поселит меня с кем-то вроде тебя, то исправлюсь хоть немного. — Извини? «С кем-то вроде меня»? — У-у, так ты тугодум, оказывается? А тебя в пример всем ставят, ай, — послышалось осуждающее цыкание. — С кем-то вроде, потому что ты весь из себя прилежный и послушный. Вон какой, не общаешься ни с кем, за уроками день и ночь горбишься. Хёнджин хотел было что-то возразить, сказать, что: «Я не такой, вот, смотри быстрее, у меня даже учебники раскиданы!», но вовремя понял, что возражать то и нечему. Он правда никогда не высовывался, потому что смысла не видел или не хотел за проблемы огребать. Просто ходил тихой сапой, катался на расписном скейте и поедал хлопья с цветным мёдом из ближайшего маркета. Как раз того, с вывеской. То открывая, то закрывая рот, Хёнджин пытался выдумать какую-нибудь отговорку, что-то противоречащее, но говорить ничего и не пришлось, потому что в комнату зашёл директор в своих вечно намыленнных туфлях. Хёнджин не любил такие туфли. Особенно когда в них вся планета отражается, потому что так их намывают либо самовлюблённые придурки, либо бездельники. Иначе кто в здравом уме будет тратить своё время на намывание до блеска своей лакричной обуви? Люди и правда странные — прыгают из крайности в крайность, не захлёбываясь. А что касаемо директорской речи: Джин давно таких сказок не слышал. Никогда не думал, что кто-то может его считать настолько ответственным человеком, что поручает воспитание других. Несостыковка в голове произошла успешно. «Ответственность, долг, рейтинг школы, отличник, микроволновка, еловые шишки…» А потом ещё такая же куча с горкой слов нравоучительных, бесполезных. Всё как обычно с серьёзным лицом мимо ушей, но после закрывшейся двери почувствовалось ещё большее напряжение. Хан сидел в кресле напротив и стрелял дротиками из своих чёрных глаз, изучая. Казалось, будто он вот-вот готов был пойти в нападение, но вместо этого последовал неуместный, казалось бы, и совершенно сбивающий с потока мыслей вопрос: — Колись, чем вообще удивить можешь? Хёнджин честно задумался. Ничем выдающимся он не обладал, похвастаться не мог. Перебирая в голове всевозможные варианты он понял, что прочтёнными книгами вряд ли впечатлит и решил кинуть вторую вещь, пришедшую на ум: — Скейт у меня есть, трюки умею делать. Тёмные брови Хана удивлённо полезли на лоб, а на лице заиграла хитрющая лисья улыбка. — Звучит не так скучно, каким ты показался сначала. Я тоже кататься люблю, глянь, — достает из рядом лежащей сумки деревянную доску и переворачивает, показывая на заднике чёрную черепушку. — Давай забьёмся: сегодня ночью учишь меня какому-нибудь «олли» или типа того, а я тебя с пацанами знакомлю. Не получится — так и останемся обычными сокамерниками на всю жизнь. Хёнджин подумал-подумал несколько тягучих секунд, а после принял правила игры. Если прикинуть, то ничем он не рискует, а так, может быть, приключениями похвалиться будущим поколениям сможет. Честно говоря, он понятия не имеет, насколько правильно учить новых знакомых трюкам на скейте в самых дальних школьных закоулках, но, тем не менее, это — именно то, чем Хёнджин сейчас будет заниматься. Остаётся только молиться на отсутствие травм и лишнего шума. Два скейта ритмично постукивают по плиточным швам, переговариваясь между собой втайне от хозяев. — Катаешься ты уже неплохо. Думаю, быстро научу тебя чиркать ногой по доске, — затормозил на скорости Хёнджин. Там же он нашёл трещину в покрытии, на которой и разместил одну пару колёс. — Не нужно будет думать о равновесии, — пояснил. — Сначала на месте все разберём. Носок задней ноги, смотри сюда, ставишь на край тейла, им будешь поднимать доску. Переднюю ногу поставь посередине, близко к болтам. Джисон внимательно наблюдал за действиями брюнета, прикидывая в голове и на руках, как всё нужно расположить и исполнить. — Важно оставить место для выпрямления ноги. Для начала переносишь вес назад, а после вытягиваешь носок вперёд по скейту и продолжаешь движение. В действии это и возвращает доску в начальное положение, вот. Каждое слово, а затем и действие выглядели до мурашек интересно, но практика Хана началась с простого отрывания носа доски от земли и медленно перешло в полноценную комбинацию. Точнее, почти перешло. Потому что в следующее же мгновение парень полетел на жёсткий бетон, заранее вскрикнув и подготовив открытые колени. — Что за блядство… — прошипел Сон, рассматривая кровоподтёки на выступающих коленных чашечках. Маленькие алые капли потихоньку собирались если не в озеро, так в лужу точно. Хёнджин не выдержал и тихо рассмеялся в кулак. Новый сосед в тот момент выглядел до того смешно, что было даже как-то неловко. Но чувство неловкости для старшего было чем-то довольно редким, так что он и не пытался сдержать насмешки. — Чего ржёшь? Вот посмотрю я на тебя, обязательно на моём месте будешь ещё! — сразу после пламенной речи в Джина полетела смятая банка колы, найденная рядом. Жаль только, что провентилировала мимо цели. — Обязательно. Если мы с тобой до этого момента доживём, я порадуюсь, — съязвил Хван, протягивая руку товарищу. — Вставай давай, лузер. Нам ещё работать и работать. Уставшие, потрёпанные, с кровоточащими коленями, юноши сидели, облокотившись на стену. Скейты иногда отъезжали с места, так и норовясь забрать хозяев в дальнее путешествие, но вовремя вставали в исходное положение. — Будем считать, что всё получилось, — хмыкнул Хан, зачёсывая волосы пятернёй. — Не ожидал от тебя. — Мне стоит счесть это за комплимент или? — Или — или. Джисон рассмеялся и хлопнул Хёнджина по плечу, поглядывая на часы, висевшие на школьной башне. «Интересно, а кошки правда умеют видеть в темноте?» — Сейчас только час, быстро мы управились, — сам себе кивнул Сон. — Ну смотри, я свою часть договора выполняю. Выбор за тобой. Поехали? — Да чего уж, погнали. И гнали они без шуток. Плыли на своих деревянных наземных лодках, совершенно не волнуясь о том, что кто-то может выйти на звук. Когда находишься рядом с Ханом, чувство самосохранения будто бы просто умирает, простреливает себе виски настежь самостоятельно, так же как и остатки морали. Хёнджину нравилось это чувство, потому что мог осознать он его лишь со своим отцом. У папы был мотоцикл когда-то. Старенький, но работающий исправно время от времени. Когда Хёнджину было пять, он впервые сел за руль. Руль был кожаный, очень красиво блестящий на лунном свете. Единственное, что грустно — мотоцикл оказался вплавленным в широкий дуб на заднем дворе. Тогда было страшно и холодно. Ногам по колено точно. Потому что Джин их не чувствовал, они отнялись в тот же момент. Всю ту ночь они с отцом провели в больнице, пока мальчику кололи кусающиеся шприцы под кожу бёдер. А потом ноги заработали, потому что мама не должна была узнать, да и мотоцикл нужно чинить. С тех пор Хёнджин не боялся скорости и уколов, как бы то ни было противоречиво. Он понятия не имел, куда они держат путь. Скейты ехали через лес по проложенной дорожке для велосипедистов, пока не упёрлись в её конец. — Теперь придётся шлёпать пешком, — уведомил Хан, подкидывая ногой доску прямо себе в руки. Чёрный облезлый лак бросился в глаза. Джин повторил то же самое и последовал за синим мальчиком. Ребята шли по придавленной холодной земле, ломая крапиву и шишки. Они глухо хрустели под ногами и Хван наслаждался звуком. Это напоминало шипучий порошок в шуршащих упаковках, который ягодно взрывается по зубам. Нравилось, пока одна из шишек не прилетела ему в плечо от белки в человеческом обличии. — Чего ты как черепаха плетёшься, давай резче! Нам ещё лезть придется. — Куда лезть? — Да что ж ты такой непонятливый? Через забор, как ещё? Хёнджин правда мысленно попрощался со своими чёрными джинсами с дырками лишь на коленях. Остаётся надеяться, что под утро они не станут похожи на дырявый сыр. С молитвами, проклятиями и змеиным шипением они оказались на изнанке кампуса. Она особо ничем и не отличалась от внутренностей, разве что здесь белки и птицы с пиковыми клювами бегали. А ещё шума не слышалось. Хёнджин любил тишину, так что место ему пришлось по душе. Только он до сих пор ума не мог приложить, где же эта компания обычно собирается. Спустя минуты три ходьбы (Хёнджин отсчитывал про себя), они приблизились к ветхому домишке, не огороженному ничем, кроме соснового леса и кустов с волчьими ягодами. Джисон поднялся на скрипучий порог и постучал в дверь один раз. Видимо, это было какое-то правило, в которое Хёнджина, может, посвятят когда-нибудь. Если повезёт. Не дожидаясь ответа от присутствующих внутри, Хан открыл дверь и уверенно прошёл в тёмную для новичка тайность. Хёнджин неуверенно проследовал следом и огляделся. Домик и изнутри был небольшой: всего одна комната, бросающаяся в глаза. По центру стоял старый кожаный диван, пол украшал твёрдый серый ковёр, украшенный картами уно, разбросанными по всему периметру. Там же — в груде цветастых карт — восседали два мальчишки в ярких свитерах. Один блестел фиолетовыми волосами, пока лунные блики из окна их пытались съесть. А второй был похож на барашка со своими кудрявыми тёмными прядями, образующими особые завитки за ушами. Оба сидящих обернулись на новопришедших и какое-то неловкое молчание затянулось на секунд двадцать, не меньше. — Привет, Сон. Рад тебя видеть, — улыбнулся второй, даже до этого выглядевший более приветливо. — А тебя как звать? Меня вот Чан. А это Минхо, он не особо дружелюбный. Хо просто насмешливо фыркнул, наверное молча опровергнув, и, закатив глаза, упёрся обратно в карты. — И тебе привет. Это Хёнджин, он меня на скейте кой-чего делать научил. Мы забились и теперь он с нами. Чан растянул что-то понимающе неразборчивое и похлопал по полу рядом с собой, приглашая ребят упасть неподалеку. Приняв приглашение, Джин аккуратно уместился рядом, путаясь в своих ногах. Насколько он наслышан, Чан и Минхо — старшеклассники, выпускающиеся в этом учебном году. По поводу второго почти никто и ничего не говорит, потому что боятся. Да оно в общем-то и понятно: как стрельнет своими ореховыми глазами, так сразу душа в пятки уходит. Или куда там она ещё убежать может, хвост поджав? — Я тебя в прошлые годы тут не видел. В этом пришёл? — Ага, типа того, — хмыкнул брюнет. Как жаль, что не он основоположником решения был. — Это тебе повезло, что ты с нами связался. Ну, пока что с Джисоном по большей части. Тут я тебе сочувствую искренне, дружище. — Да почему это? Всё со мной нормально! Он потом с горестью будет вспоминать те времена, когда один жил, — возмущенно затараторил Хан, отсчитывая себе семь карт из колоды, полностью нарушая все правила. Как и всегда, как привык. Чан снисходительно рассмеялся, выкидывая на пол красную восьмёрку. Минхо, казалось, вообще внимания ни на что не обращал, полностью погрузившись в игру. Может это в Хёнджине, конечно, для него было что-то не то, но не настолько, чтобы это сильно волновало обоих. Как-нибудь должны ужиться, если придётся. — А вас здесь сколько собирается обычно? Думаю, больше, чем сейчас. — Интуиция у тебя работает. Сегодня все по норам, обычно веселее. Чонин начитался своих комиксов и уснул в комнате, я решил его не будить. Чанбин весь вечер ныл о том, как болят мышцы, хотя нарочно припёрся ко мне же домой. А Сынмин, вон, забился в свой угол и в денди рубится. Может даже разрешит тебе поиграть вместе как-нибудь, если понравишься. Хёнджин дослушал парня и перевёд взгляд на пенопластовый мешок-кресло в углу. На нем сидел, подтянув к себе колени, мальчишка с тёмными волосами, к кончикам завершающимися красным. Уловив краем уха, что речь зашла про него, поднял взгляд и слабо помахал рукой в знак приветствия. Выглядел он каким-то непонятно квёлым, бледным и даже, возможно, засушенным, словно лицо его никаких эмоций отражать не умело. Когда Сынмин опустил взгляд обратно в приставку, Чан приблизился к новенькому поближе и тихо прошипел: — Он болеет, так что кажется таким безэмоциональным, но на самом деле крутой. У нас тут все с причудами, так что ты не серчай. Хёнджин понимающе фыркнул и развел руками в стороны. Мечта обзавестись друзьями до сих пор — спустя даже много лет — казалась очень хорошей и отдающей виноградным лимонадом. Даже больная дружба с любовью вперемешку может казаться самой здоровой. Главное принять. Он примет обязательно, потому что шансов упускать не любил. Наоборот, очень нравилось ловить их за пушистые хвосты и прятать под кофту. Джин честно не думал, что новичкам в картах везёт, но, похоже, так оно и есть. Оказывается, от луны и до неба всего один шаг. Обрывистый, но молниеносный. Обойдя ребят в игре раза три, он чувствовал гордость. Впервые за долгое время можно было искренне смеяться своим победам, не боясь, что кто-то посчитает тебя не таким, отличным ото всех. Может и правда не таким он был для других, но для себя самым обычным и нормальным. Для этих ребят тоже.

Одна деталь затерянного под кроватью пазла словно вернулась в мозг, встав на место.

В три часа ночи, нехотя и с кряхтением, все разбрелись по своим домишкам, потому что страшно быть застуканными. Убежище хорошее и надёжное, но не хочется делать его потерянным и поросшим мхом. А ещё Банчан сказал, что глаза уже слипаются, словно под действием клея. Один только Минхо заснул на диване, кинув всего пару-тройку слов про то, что он дождётся чего-то здесь. Чего именно, Хёнджин так и не понял. А ещё не понял, куда делся Сынмин, потому что его след и след денди просохли так же незаметно, как опустел набитый пенопластом мешок. Сидя в спальне на полу с еле горящим ночником, юноша чиркал в излюбленном блокноте карандашом, выводя шёлковые линии. С листа в глаза полуулыбкой играл мальчик неизвестного образа с длинными волосами, заплетёнными в косы. Странно, но не испепеляюще. Джисон, присвистывая себе на уме, свесился с кровати и вгляделся в блокнот, щурясь. Помолчал. А потом вынес вердикт: — Понятно, жутко скучный мальчик. Хёнджин опешил от такой наглости и подавился воздухом: — Меня зовут Хёнджин, вообще-то. — Да не ты! — смеётся, скаля заячьи зубы. — На рисунке у тебя жутко скучный мальчик. Хван прикидывает и притягивает к себе блокнот, всматриваясь в набросок. Что тут скучного? Не понимает, сжимая губы в тонкую полоску. Глаза даже выразительные получились, прямо как озеро в нескольких милях отсюда. Джисон громко выдыхает и чуть ли не с жалобным воем сползает на пол, приземляясь на согнутые. На коленке у него уже приклеен пластырь с забавным космо-котом после ночных падений. Он подползает к брюнету и указывает пальцем на нарисованного парнишку. — У него на лице написано то, какой он, улавливаешь? — тянет. — Чем-то напоминает Феликса, только Феликс совсем не скучный. Вот нарисуй ему в косичках яркие ниточки, я тебе даже карандашей притащу. Феликс. Имя мурлычет домашним котом, отдаваясь вибрацией по позвоночнику. Даже в ночи, когда уже слышится мирное сопение соседа, видящего десятый сон, который раз оно откликается теплотой по кончикам пальцев и счастьем с испанского. У Хёнджина может произойти коллапс в голове в любой момент, но он не особо противится. Да даже если правда случится, то ему непременно нужно узнать, Кто же такой Феликс и почему он ощущается чем-то эфирным?