пойдёшь ли ты со мной?
26 января 2023 г., 00:28
Закат стелился по полу густыми, медовыми лужами света, проникая сквозь полупрозрачные шторы, как будто хотел нащупать что-то сокровенное в этой слишком тихой комнате. Оранжевое свечение дрожало на стенах, на одеяле, на шее Сугуру, словно касалось его кожи с лёгкой тревожностью. Он в десятый раз пожалел, что позволил повесить эти чёртовы шторы.
— У тебя будто воздуха в комнате нет! — накричал на него Сатору, когда в очередной раз попал в его скромную обитель, — Смотри, я уже задыхаюсь!
Сугуру тогда лишь устало вздохнул. А Годжо продолжал своё привычное представление: театрально хватался за горло, хрипел, кашлял так убедительно, что солнцезащитные очки, вечно болтающиеся на кончике носа, с глухим шлепком упали на пол. Он всегда входил в его жизнь шумно. Всегда ронял смех, слова, предметы. Сатору не просто приходил — он вторгался, впечатывался в каждую часть его пространства, оставляя следы, как выжженные солнцем пятна на полу.
Когда Сугуру вышел из душа, со стекающей с волос водой и паром, он даже не удивился, увидев знакомую белую макушку, маячащую у окна. Сатору сменил шторы. Купил новые. Прозрачные. Повесил их без разрешения — просто потому, что стены уже были выкрашены в чёрный, а:
— Переизбыток тьмы губит настроение. Ты же не хочешь окончательно сойти с ума, да?
Теперь же, в этой оранжевой комнате, Годжо пожинал плоды своей истеричности, ворочался на его кровати, хмурился сквозь сон, прятался от солнечного света, который сам сюда же и впустил. И Сугуру смотрел на него — смотрел, как тот, закутавшись в одеяло, прижимается к чужой подушке на чужой кровати, будто к талисману от плохих снов.
Вот так всё это время — он просто смотрел.
Смотрел, как Годжо заполняет его пространство — не вещами, а собой. Заполняет его молчание, его одиночество, его надлом. Сугуру не пытался держать, не пытался оттолкнуть. Он будто остался на границе — между прошлым и тем, что никак не хотел признавать настоящим. Он был зрителем в собственной жизни.
И не прикасался первым. Не целовал. Не спрашивал, не говорил, не спорил. Он растворялся в тишине, впитывая каждое движение Годжо, каждую реплику, каждый резкий вдох, как единственный доступный ему источник жизни. Сатору сам подходил ближе. Сам прикасался. Сам придумывал правила их несуществующей игры. Сам клал голову на колени, раздевался, уверенно, будто в этом и есть ответ на все вопросы. Все действия Сатору он знал наизусть. По наитию угадывал, когда тот придвинется ближе, обопрётся щекой на его бедро, откинет голову назад и закроет глаза. Он знал, как будет дрожать воздух, когда пальцы Годжо коснутся его шеи, как его губы найдут самые уязвимые места.
Но Сугуру будто онемел внутри. Он всё это проживал — через взгляд. Без прикосновений. Без притяжения. Без отдачи.
Гето не знал, когда именно в его голове поселилась эта тишина. Гулкая, как колокольный звон. Он знал только, что она началась после Рико. После её безмолвной смерти, которая расколола всё вокруг. С того дня всё изменилось.
Теперь всё было невыносимо громко — даже молчание Годжо.
И Гето готов был поклясться, что это и стало стартовой точкой для полной смены приоритетов. Он не знал, как сложится его дальнейшая судьба. Не знал, куда приведёт дорога, по которой он уже начал идти, но если бы ему дали выбрать одно желание — он бы хотел, чтобы Сатору понял. И простил. Не согласился. Не поддержал. А просто понял, почему всё так вышло.
Он надеялся, что, когда всё закончится, Годжо не станет жалеть. Ни о встречах. Ни о поцелуях. Ни о том, как раз за разом приходил в его комнату и говорил глупости. И старался забыть, потому что вспоминать было больно. Почти физически. Будто каждый раз, когда он ловил себя на мыслях о Годжо, ему кто-то разбивал грудную клетку изнутри.
Он не боялся потерять. Он уже потерял.
Лишь один страх, от которого нельзя было убежать — страх увидеть разочарование в его глазах. Страх, что Сатору не просто отвернётся, а перестанет видеть в нём человека.
Да, они были сильнейшими. Им не доверяли по-настоящему важные миссии — как будто боялись. Как будто всё, что они делали — это игра. Но когда дело доходило до боя, они были неуязвимы. Два идиота, смеющиеся в учебных залах, за одну секунду превращались в машину точности. В ритм, что не сбивался даже при дыхании.
Их не могли понять.
Никто даже не заметил, в какой момент рукопожатия стали дольше, взгляды — тяжелее, а расстояние между ними — всё короче. Ничего не изменилось внешне. Но всё изменилось внутри.
— Когда это я прописался в твоей комнате? — спросил Годжо, когда снова проснулся не у себя.
И он задавал бесконечное количество вопросов. Они звучали ежедневно.
— Что моя кофта забыла у тебя на полке?
— Ты не видел мои очки? Я точно оставил их на столике рядом с твоей расчёской!
— Сугуру, почему ты так долго моешься?
Сугуру тогда тоже не отвечал. Он просто слышал голос, и этого было достаточно. Он чувствовал, как звучит обычная жизнь — с этим бесконечно надоедливым, и одновременно самым родным голосом на свете. Они были похожи на семейную пару, если смотреть со стороны. Иногда Сугуру ловил себя на мысли, что больше не может представить свою жизнь без него.
И это было страшнее всего.
И он думал, что это всё правильно. А именно правильно то, что он с Сатору. Потому что никто иной, как Годжо, не смог бы вытерпеть его посредственность и хроническую усталость.
***
Когда рассудок начал медленно, но верно расползаться, как трещины на стекле, Гето окончательно понял — это конец. Не в высоком смысле, не как поворот судьбы. А как обрушение. Как падение без крика. Как ночь, в которой нет ни одного окна с огнём. Он всё ещё держался. Осколками здравомыслия. Нитями, которые уже не сплетались в мысли, а свивались в удушливые комки. Он хотел уйти. Просто встать и исчезнуть, пока Сатору снова спит, свернувшись клубком, как будто мир всё ещё в порядке. Но он не мог. Потому что ему было страшно. Не смерти. Не одиночества. Он боялся увидеть то, что видел в своих снах — не ненависть, не злость, а ту самую, невыносимую боль. Прямую, как удар в сердце. Ту, что ты причиняешь тому, кого хочешь спасти. И он увидел. Это было случайно. Глупо, до отвращения обыденно — они встретились в магазине. Гето зашёл за сладостями для девочек. Годжо стоял у холодильника с моти, перебирая упаковки, будто решал, какое счастье купить на сегодня. Их взгляды пересеклись — и ничего не произошло. Сугуру вспоминал, как они расстались, но забывал, что Сатору не обязан радоваться встрече. Он забыл, что может быть нежеланным. Что для кого-то, кто однажды держал его за руку и смеялся под звёздами, он теперь всего лишь предатель. Но он всё равно надеялся. Дурацкая, тихая, до боли детская надежда, что Сатору скажет: «Пошли. Просто дойдём до станции метро. Просто немного пройдемся…» Но теперь Сатору молчал. А Гето всё равно улыбнулся. Он радовался за него. Радовался, что у того теперь ученики, сила, статус. Что он стал тем, кем должен был стать. Сатору добился всего. Но не с Сугуру. Потому что не смог. Потому что, как бы ни старался, не смог убить своего лучшего друга, когда мир потребовал этого. Не смог убить самого близкого человека, ставшего преступником, прямо в этом магазинчике сладостей, разнести всё к чертям. У него бы не получилось. Опять. «Пойдешь ли ты со мной, Сугуру?» И этот вопрос тоже остался неозвученным. И Сатору хотел бы быть безупречным. Хотел бы не сомневаться. Сделать, как положено. Убить, как должен. Без слёз. Без дрожи. Просто — по уставу. Но пальцы отказались двигаться. Он не смог сложить печать. Не хватило сил. Не физических. Моральных. Не хватило хладнокровия, чтобы уничтожить то, что когда-то называл домом. Сугуру. Когда всё случилось, Гето хотел объясниться. Хотел. Но не стал. Слов было слишком мало, а боли — слишком много. Он просто рассказал. Без оправданий. Без слёз. Сухо. Как доктор диагноз. Как исповедь, которую никто не собирается отпускать. Он знал, что ранит. И знал, что Сатору никогда не будет прежним после этой встречи. Гето пытался бороться. Пытался перекричать собственные мысли. Пытался быть тем, кого можно спасти. Но не получилось. Он оказался слабее. Его разум трещал, ломался, умирал раньше тела. Он чувствовал, что Сатору всё ещё тянется — сквозь обрывки чувств, сквозь неверие, сквозь воспоминания. Но Гето уже не мог ответить тем же. Теперь у него были другие цели. И эти цели не знали жалости. Он поглощал проклятия — одно за другим. Глотал их, как яд, как грязь. Как безысходность. Раньше, после этого, Сатору приносил воду, моти, что-то сладкое, чтобы заглушить вкус гнили. Теперь — ничего. Только одиночество и горечь, застревающая в горле. Он и не знал, что Сатору ему так сильно нужен. И даже если бы они оба, всем сердцем, всей израненной душой, решили бороться — идти наперекор судьбе, миру, школе, законам — ничего бы не изменилось. Потому что у каждого из них была своя правда. И каждый теперь двигался в свою сторону, всё дальше, но всё ещё с ощущением, будто вторая рука оторвана, но продолжает болеть фантомно. Сатору останется лучшим. Символом силы, справедливости, последней надежды для всех, кто остался. Сугуру — опасным преступником. Тенью, мифом, предателем. Грозой и ужасом для тех, кто раньше называл его своим. Но их объединяло одно — особый уровень. То, что ставило их выше остальных, но делало друг для друга ещё более недостижимыми. Они больше не могли встретиться посредине. Не могли даже поздороваться без того, чтобы не почувствовать тяжесть всех несказанных слов. Годжо, будь у него выбор, мог бы стать идеальным нарушителем. Он ведь тоже бунтарь по натуре. Он ведь тоже устал от системы, от боли, от того, что всё слишком хрупко, слишком жестоко. Но Гето не решался спросить. Он не посмел сказать: «Пойдёшь ли ты со мной, Сатору?» Потому что уже знал ответ. Потому что знал: даже если бы Сатору хотел, он не мог.***
Они раньше проводили всё время вместе. И это было не что-то экстраординарное, не любовная история с громкими словами — просто жизнь, просто рутинная близость, ставшая необходимостью. Фильмы. Глупые драки. Холодные моти, что всегда были слишком сладкими. Разговоры о проклятиях, словно это было обсуждение погоды. Они планировали будущее. Пусть и не всерьёз. Пусть и не вслух. Но мечтали. В этих беззаботных разговорах, среди смеха и пыли, рождалась иллюзия вечности. — Ты мой лучший друг, — говорил Сатору, закидывая руку Гето через плечи, — И я вечно буду любить тебя! Сугуру в начале фразы улыбался, всегда. А под конец скептично закатывал глаза, отодвигая Годжо от себя на пару метров. Но никогда не убирал его руку. — Не надо свои чары на меня накладывать, идиот. И Годжо смеялся. Как всегда. Искренне, с той самой лучезарностью, которая до сих пор жгла Гето изнутри. Потому что только он умел смеяться так, будто всё в порядке. Последнее лето. Горячий песок под пальцами. Воздух, пахнущий солнцем и кожей. Сатору лежал рядом, уставившись в небо, как ребёнок. Глаза сияли. — Посмотри, какие звёзды, — прошептал он на ухо, — Яркие. Прямо как мы. — Мы не звёзды, — отрезал Гето. Но в этот момент он смотрел не в небо. Он смотрел в глаза Сатору. И они были на порядок невероятнее всего, что он видел. Даже страшнее. Потому что в них была и жизнь, и свет, и любовь, и наивность. И именно это его разрушало. — Мы ведь сильнейшие, такими и останемся, — он выпучил нижнюю губу вперёд, умоляюще переключая взгляд с созвездий на Сугуру. Точно, невероятные. — У нас нет денег даже на эти твои моти, Сатору. — Мы будем величайшими и без этих бумажек и известности! И тогда Гето засмеялся. По-настоящему. Громко, надрывно, как будто хотел вытеснить этот абсурд из груди. И в тот миг он поверил: они действительно могут стать великими. Уже стали. Но по-разному. Они не могли быть счастливыми вместе. Не потому, что не хотели. Не потому, что не любили. А потому что были созданы для противоположных сторон. Слишком яркий и слишком тёмный. Слишком живой и слишком усталый. Слишком разные, чтобы выжить рядом. Гето с самого начала был другим. Он чувствовал иначе, видел иначе. Но рядом с Сатору он забывал об этом. Потому что тот был солнцем — ослепляющим, обжигающим, настоящим. Он не исцелял. Он затемнял его тьму. И в этом — вся трагедия. И если бы кто-то из них задал тот самый вопрос, всё могло бы сложиться иначе. Но никто не осмелился. — Я пойду с тобой.
