лишь необузданное пламя

поначалу хутао воспринимает это за ложную тревогу. она нередко улетает мыслями куда-то далеко, когда записывает счета в свой огромный черный гроссбух; ведение учета приходов и расходов ритуального бюро всегда казалось ей сродни медитации: это занятие не требовало большого количества внимания, особенно когда занимаешься этим который год, и руки делают всё почти автоматически. хутао куда больше нравится придумывать новые смешные рифмы, пока худые, увитые кольцами пальцы тонкой кистью пишут бесконечные числа; или отправлять собственное сознание в полет фантазии, размышлять о чем угодно, воображать все возможные и невозможные ситуации, в которых она может когда-нибудь оказаться. так происходит и сейчас: её разум ушел настолько далеко от реальности, что хутао сначала списывает возникшую тревогу на осколок травмирующего события прошлого, воспоминанием возникшего в её раздумьях. но спустя несколько секунд, когда кисть едва дрожит в её руке и некрасиво ляпает чернилами на белые страницы, смешивая аккуратные цифры в непонятную мешанину, она вдруг понимает, что что-то действительно не так. беспокойство поселяется в её затылке и зудит так тихо, что для того, чтобы от него отмахнуться, нужно приложить немного усилий, но хутао привыкла доверять своим ощущениям и слушать внутренний голос. он вел её все эти годы, и она не собирается отказываться от того, что он ей скажет. хутао прислушивается. среди вороха собственных мыслей сложно уловить что-нибудь ясное и вразумительное, но она концентрируется на этой резко возникшей тревоге, настойчиво пытаясь абстрагироваться от всего остального, лишнего, мешающего ей прийти к нужному ответу; вдруг она чувствует отголоски чьих-то душ. хутао это не пугает: она так часто контактировала с ними, что со временем научилась слышать их везде, даже там, где они уже давным-давно не появлялись. сейчас эта связь с границей помогает ей различить то, что души пытаются ей сообщить, и среди их вечного шелестящего шепота она — как никогда ясно — чувствует их страх. души не боятся — этому дедушка научил её в далеком детстве. они могут беспокоиться, ожидать, но не бояться. поэтому хутао на одно короткое мгновение становится по-настоящему страшно. она почти слышит, как они панически зовут её, просят прекратить то, что происходит вокруг них — хутао никак не может понять, что именно. но это и не важно; её задача — охранять границу между мирами и своих клиентов, в каком бы состоянии они не были — мертвом или живом; и если они напуганы, то она обязана выяснить, чем. но как только хутао наконец кладет кисть обратно в чернильницу и закрывает огромный гроссбух, среди вереницы неспокойных обрывочных фраз она вдруг слышит ещё чей-то голос. сломанный, болезненный, почти умирающий шепот, который успевает сказать только одно слово. всё время, пока хутао, едва ли не запутываясь в собственных ногах, несется по лиюэ, она не может выбросить из головы навязчивую, настойчивую мысль: она не успеет. хутао пересекает долину гуйли, пытаясь перебороть свой страх; не поднимая голову, пробегает мимо постоялого двора ваншу, стараясь не думать об одном из его постояльцев; не обращая внимания на то, что вода заливается в туфли, быстрыми шагами преодолевает тростниковые острова. возле каменных ворот она останавливается, загнанно дыша, призывает своё копьё и, опираясь о него, всеми силами пытается перевести дух. перед ней — покрытый вечным туманом, из которого выглядывают только верхушки некоторых особо больших песчаных деревьев, склон уван. в любое другое время хутао бы сказала, что этот склон — её любимое место во всем тейвате. она любит холод и сырость, любит сидеть на мокрой траве, слушать ветер, дующий из мондштадта сквозь каменные врата, наблюдать за беспокойными метаниями океанида внизу, иногда писать меланхоличные, но всё ещё забавные стихи и поэмы. хутао провела тут времени почти столько же, сколько и в ритуальном бюро; возможно, именно её вечное пребывание рядом с границей и укрепило связь между ней и душами. сейчас же хутао впервые думает об этом месте, как о чем-то жутком. в голове вдруг становится пусто, все мысли будто исчезают, оставляя лишь один голос. чужой, далекий, умирающий голос, который успел сказать ей всего одно слово, прежде чем затихнуть навсегда. шепот душ становится громче, по мере того как хутао преодолевает бесконечные каменные выступы склона уван, но даже они не способны заглушить это обессиленное, беспомощное «помоги», набатом стучащее в её голове. обычно хутао не обращает внимания на парящие повсюду в воздухе едва заметные синие огоньки, но сейчас они обеспокоено и нервно то приближаются к ней, то отдаляются, и она слышит их тревогу и страх. хутао замедляет свой шаг, полы её магуа разлетаются от холодного ветра; она придерживает ладонями шляпу и приближается к… чему? хутао не знает, и это пугает её больше всего. она продвигается вглубь склона, духов вокруг неё становится всё больше, и по мере их появления хутао всё четче начинает ощущать что-то ещё. что-то, чего никогда раньше не было на границе миров, что-то жуткое, неестественное, отдающее запахом боли, страха и крови. хутао вдруг понимает, что не чувствует смерти. среди всего вороха эмоций, которые она сейчас испытывает, радость ощущается странно и дает надежду. но если духи боятся не смерти, то чего? на короткое мгновение туман расступается перед ней, и она вдруг видит отчетливое синее сияние в нескольких метрах перед собой. любой другой бы, наверное, испугался, но хутао знает: это души. 
 очень много душ. они похожи на клубок змей, бесконечно двигающихся из стороны в сторону, переплетающихся между собой в странные узоры, и их движения кажутся ей обеспокоенными и беспомощными. хутао берет себя в руки и делает несколько шагов навстречу неизвестности. духи расступаются перед ней, открывая вид на то, что хутао действительно боялась увидеть. 

 какой бы глупой и странной её не считали окружающие, хутао не дура. она знает, чей голос просил о помощи; знала, когда бежала через долину гуйли, знала, когда мимо остался постоялый двор ваншу, знала, когда собиралась с силами рядом с каменными вратами. но даже с помощью своего бесконечного воображения она не могла представить, что всё будет настолько плохо. его руки, вечно облаченные в темные перчатки, покрыты черными узорами; на правой руке они вьются вокруг изображения его божественного зверя — истинной формы. левый рукав оторван, маска и копье лежат в стороне, будто были отброшены в порыве злости. или боли, думает хутао. он не двигается. черные струящиеся нити оплетают его тело, скользят по коже, словно змеи, всё ближе и ближе подбираясь к шее; хутао наконец отводит от них взгляд и замечает свежую рану на левом боку, глубокие порезы на предплечьях и лице, и то, в какой неестественной для адепта позе он находится: лежит на холодной, сырой траве, прижав ноги к груди, руки словно пытаются защитить голову от удара. хутао знает, как лечить физические раны, но с кармой имеет дело впервые. она осторожно, тихо подходит ближе; духи вокруг неё прекращают беспокойно метаться и будто замирают в ожидании чего-то. хутао чувствует, что граница рядом, сделай ещё один шаг — и страдания адепта закончатся навсегда, освобождая его от многолетних оков. ещё она чувствует, что его время не пришло. хутао медленно опускается перед ним, мокрая трава касается её голых коленей. она не знает, выдержит ли её тело прикосновение к яду кармы, и рисковать не хочет: в любых других условиях она бы порадовалась двум трупам вместо обещанного одного, но не сейчас. сейчас она судорожно пытается вспомнить хоть что-то, что могло бы помочь ей спасти адепта. хутао знает, как вылечить саму себя; её техники боя заточены на постоянном расходовании и последующем возвращении собственных сил, но она никогда не пробовала лечить кого-либо ещё. хутао боится сделать хуже, боится, что не сможет ничем помочь, боится, что адепт умрет через несколько минут, а она даже не успеет рассказать ему свой последний сборник стихов. мысленно моля окружающих её духов о помощи — даже зная, что они никак не смогут повлиять на то, что сейчас происходит — она тянется худой ладонью к чужой открытой, беззащитной шее, туда, куда черные змеи кармы ещё не успели доползти. 

 под её тонкими пальцами едва различимо бьется пульс. хутао тихо, облегченно выдыхает, на пробу проводит пальцами дальше, по предплечью; кожу вдруг обжигает, будто пламенем, но хутао владелица подарка покровительницы натлана, и к огню уже давно привыкла. скверна, окружавшая изможденное тело адепта, пахнет болью, но не смертью; её черные нити колют хутао пальцы, обжигают замогильным холодом, когда она осматривает чужую рану на боку. края её рваные, будто оставшиеся после чьих-то длинных когтей; хутао знает: дело плохо. у неё мало времени, прежде чем адепт умрет или от потери крови, или от влияния кармы. змеи всё ближе подбираются к его бледной шее. единственное, что приходит ей в голову из всех возможных сейчас методов лечения, это её техники. глаз бога равномерным теплом греет спину, пальцы сжимаются, готовые в любой момент обхватить древко копья. хутао искренне хочется верить в то, что своим пламенем она не сделает хуже, не сожжет ненароком тело адепта дотла, преждевременно проводя его за границу; она усмехается, представляя его вечное хмурое лицо, недовольное тем, что ему не дали ещё пару тысяч лет на то, чтобы убить всех демонов лиюэ. духи медленно плавают в воздухе, пульсирующим светом освещая пространство вокруг неё. хутао поднимается, не обращая внимания на травинки, прилипшие к её коленям. смотрит в последний раз на неподвижное тело адепта перед ней, на его изломленные от боли черты лица, на вечную складку меж хмурых бровей, которую она хотела разгладить при каждой их встрече, и отворачивается. стоит только подумать — и в правую руку привычным движением ложится верный посох; она крепко сжимает древко худыми пальцами. глаз бога горит между лопаток, придавая ясности и уверенности. 

 лишь необузданное пламя может очистить небо и землю, вдруг вспоминает хутао. она не знает, откуда, но эти слова вспыхивают в её сознании, как сухой хворост от искры, и она внезапно понимает — кристально чисто — что именно должна делать. хутао не помнит деталей настолько древнего обряда, но она искренне надеется, что её умений должно хватить для спасения одного адепта, подверженного карме. в конце концов, символ покровительства архонта пламени свидетельствует о страсти и преданности своему делу, а хутао о равновесии между живыми и мертвыми заботится больше, чем о чём-либо другом. хутао концентрирует в руках всю имеющуюся энергию, посох в её ладони быстро греется; души вокруг замирают, будто готовясь к чему-то. она знает, что у неё всего одна попытка: на большее её не хватит. хутао до побелевших костяшек сжимает копьё, закрывает глаза, молится всем известным архонтам, вкладывает все силы в технику, чувствует, как жизнь на короткое мгновение покидает её, а затем направляет пламя в посох и резко крутится вокруг своей оси, едва не падая от той силы, с которой её же оружие рассекает влажный воздух; хутао кожей ощущает, как энергия возвращается к ней и надеется, что она возвращается и к адепту. духи разлетаются в разные стороны, кончик копья поджигает мокрую траву вокруг них, и она вспыхивает пламенем, но почти сразу же начинает тлеть. проходит минута, и хутао наконец открывает глаза; вокруг них — огромный круг выпаленной земли. она тяжело дышит и роняет посох на землю, обожженная ладонь болит, но в целом — сейчас она чувствует себя в разы лучше, чем до ритуала. — лишь необузданное пламя способно очистить небо и землю, — шепчет она, вновь падая на колени перед телом адепта. — давай же, сяо… хутао ведет пальцами по его лицу, наконец разглаживает вечную складку меж хмурых бровей, убирает темные волосы со лба; сейчас, на фоне выпаленной травы они кажутся совсем зелеными. с тлеющей в сердце надеждой она гладит его руки, увитые черными нитями кармы, и с облегчением выдыхает, когда видит, что те медленно, но постепенно превращаются в пепел; ветер подхватывает его и уносит. чужой глаз бога начинает неярко поблескивать в сгущающихся сумерках. хорошо, думает хутао. с самым сложным она — то ли благодаря поддержке архонтов, то ли благодаря собственной вере — разобралась. адепт все ещё неподвижен, но теперь, когда следов кармы не видно, его лицо выглядит более безмятежным и спокойным. хутао в последний раз гладит его по голове, прежде чем подняться с колен. она подбирает чужое зеленое копьё; оно так же легко исчезает в ладони, как и её посох. маску осторожно подвешивает на пояс адепта, стараясь не потревожить его покой. 

 она вдруг резко поворачивается, распугивая души вокруг себя, и заливисто смеется. теперь, когда дыхание смерти осталось за границей, она может вернуться к своему привычному образу; хутао пытается словить ближайшего духа, но тот ускользает из её рук с тихим шелестом ветра. она оглядывается, низко кланяется, мысленно благодаря духов за их связь и за предупреждение о скорой смерти её близкого друга. те наконец растворяются в тумане склона уван, оставляя её наедине с адептом. хутао не очень хорошо помнит, как добиралась до постоялого двора ваншу. помнит только, что несла его на спине, удивляясь тому, что для защитника целой страны он весит слишком мало, помнит его едва теплое, но равномерное дыхание на своей шее, и пугающий, мокрый запах крови позади себя. в гостинице она сразу же посылает за лекарем, но не оставляет адепта одного: так и сидит рядом с его кроватью всю ночь, создавая в своих худых ладонях огненных бабочек и рассаживая их вокруг него. он в пламенном свете выглядит намного здоровее, и с мыслью о том, как красиво бабочки бы смотрелись на чьих-нибудь похоронах, хутао засыпает ближе к рассвету. сяо снятся бабочки. красивые, с небольшими крыльями, огненного цвета, они роятся вокруг него, иногда садятся на его любезно подставленные пальцы, греют ему руки своим пламенем. он ловит себя на том, что улыбается, когда одна из них осторожно садится ему на нос; в следующую секунду он просыпается от щекочущего ощущения на своем лице. бабочка тут же отлетает в сторону, когда он поднимает голову. они и правда везде: расселись в изголовье кровати, на подоконнике, на скомканном одеяле в его ногах. прежде чем сяо успевает подумать о том, откуда они взялись, он замечает её. хутао спит на кресле рядом с его кроватью; её ноги поджаты к груди, голова лежит на коленях, лицо спокойно. сяо вдруг думает о том, что она выглядит так беззащитно, когда спит, но в следующее мгновение, когда он пытается сесть и едва слышно стонет от боли, она просыпается. ровно на секунду тень страха ложится на её лицо, но затем хутао ярко улыбается и вскакивает с кресла, резво подходя к кровати. — сяо! — она тянет все гласные в его имени, и говорит так громко, что рискует перебудить всех постояльцев двора ваншу. — как ты себя чувствуешь? он вновь хмурится, но ничего не говорит, когда она садится рядом с ним. его взгляд замечает следы пыли и грязи на её голых коленях, спутанные волосы, съехавшую набок шляпу и синяки под глазами. думает о том, что выглядит она не очень, будто не спала всю ночь, и… тогда до него доходит. хутао всё ещё продолжает улыбаться, когда он тихо спрашивает: — это твои бабочки? она вдруг складывает ладони корабликом, что-то шепчет себе под нос, а потом подносит их к его лицу и раскрывает; ещё одна огненная бабочка вспархивает и улетает куда-то наверх. — красивые, правда? я всю ночь их делала, почему-то подумала, что они тебе понравятся. у тебя ведь тоже во время использования техник появляются бабочки, но они темные и пугающие, а эти вот светлые, — тараторит хутао, как обычно стремясь заполнить тишину вокруг себя. сяо слушает её голос и внезапно понимает, что он его успокаивает. ещё он понимает, что почти не чувствует карму внутри себя. — как ты спасла меня? — перебивает он монолог хутао про гробы с бабочками. она замирает, кажется, думает секунду перед ответом. — души подсказали мне, где тебя найти. не знаю, что случилось, но выглядел ты паршиво, — хутао не упускает случая подколоть его. — если я правильно поняла, то твоя карма пыталась поглотить тебя, или что она там с тобой делает. в общем, я использовала свою технику и — слава архонтам — ты выжил. потом я долго несла тебя сюда на своей спине, жалуясь на то, какой ты тяжелый. конец истории! — восклицает она, не без удовольствия наблюдая за тем, как лицо адепта едва-едва краснеет от смущения. в следующую секунду он вновь хмурится. — ты трогала меня, пока я был под влиянием кармы? — резко спрашивает он. хутао ухмыляется. — а ты хотел бы? — лицо сяо вытягивается от удивления, заставляя её рассмеяться. — шутка! конечно трогала, мне нужно было осмотреть твои раны. раны, думает сяо. вот почему он даже сесть не может на кровати; он приподнимает край одеяла, осматривая замотанный в бинты левый бок. к его удивлению, крови почти нет. — ты уже выглядел лучше, когда я притащила тебя сюда, — говорит хутао. — но доктор настоял на перевязке для твоего же скорейшего выздоровления. сяо вдруг всё понимает. она не просто прикоснулась к нему, когда он был окутан кармой, она каким-то образом ослабила её действие настолько, что он не чувствует скверну даже сейчас, несла его через половину лиюэ, а потом всю ночь создавала огненных бабочек, потому что подумала, что они ему понравятся. сяо не понимает людей, а хутао — больше всех. — ты в порядке? — спрашивает он и поспешно добавляет: — я имею в виду, для людей контакт с кармой как правило смертельный, и ты могла умереть прямо там, и… — сяо, — перебивает его хутао, — я не умерла, я, вроде как, спасла твою жизнь, и теперь ты в благодарность должен выполнить одно моё желание! — я не выполняю желания, — осаживает её сяо. он опирается на руки и, морщась, но преодолевая боль в боку, наконец садится на кровати. — а люди не спасают адептов, — замечает хутао. — и тем не менее, мы здесь. он молча смотрит на неё, не находя нужных слов. на самом деле, сяо так много надо сказать ей: и о том, что он действительно переживал о возможном влиянии кармы на неё, о том, что она слишком беспечна и не должна в одиночку спасать его, о том, что он по-настоящему ценит каждую их встречу, когда она рассказывает ему свои стихи или анекдоты, о том, что она важна ему, пусть даже адепты и не должны привязываться к людям, ведь они смертны и век их короткий. когда-нибудь он ей об этом скажет. но не сейчас. сейчас хутао встает с кровати; сяо почти жалеет о потерянном тепле, но в следующую секунду она вновь подходит к нему, опирается левой рукой об изголовье кровати, а правую кладет на его щеку. сяо кожей чувствует волдыри от ожогов на её ладони, но не чувствует кармы, и это его успокаивает. хутао наклоняется и целует его в лоб, замирает так на мгновение, прижимая губы к вечной складке меж хмурых бровей, а затем резко отстраняется и солнечно улыбается. — отдыхай, мой маленький защитник! — с иронией в голосе бросает она, прежде чем выпорхнуть на балкон и спрятаться в рассветной туманной дымке. сяо думает только о том, что её поцелуи похожи на бабочек.