Такого я не планировала

За столом наступила тишина, нарушаемая лишь стуком приборов о посуду. Я продолжала сидеть без движения, уставившись пустым взглядом в тарелку. Свинина. Ненавижу свинину. Ладно, тут хотя бы есть картошка. Подцепив кусочек, я отправила его в рот. Мало того, что переварили, так ещё и соли с маслом пожалели. — Марлин, — обратилась ко мне сидящая рядом девушка. — Ты помнишь кто я? Тяжело вздохнув, я перевела взгляд с тарелки на девушку. Высокая, со светлыми волосами, серыми глазами с «лисьим» прищуром, густыми тёмными бровями, вытянутым лицом, и, на удивление, при всей её худой комплекции, пухловатыми щеками. На ней был виден лёгкий отпечаток азиатской крови, который почти размылся и, вероятно, у её гипотетических детей должен был вообще отсутствовать. — Нет. Кто ты? — ответила ровно, даже равнодушно, отчего глаза собеседницы удивлённо расширились. Раздражает. Каждый встречный-поперечный считает своим долгом задать этот вопрос, неужели всем так трудно понять фразу «не помню НИ-ЧЕ-ГО»? — Я Инга, твоя сестра, — надломанным голосом ответила девушка. Мне её даже немного жалко. Но себя все равно жальче. — Понятно, — совсем тихо сказала я, продолжая запихивать в рот картошку. Есть уже совсем не хочется, и начинает тошнить то ли от нервов, то ли от запаха этой чёртовой свинины. Обречённый взгляд упал на тарелку, и я поняла: следующий кусок уже выйдет наружу вместе со всем содержимым желудка. — Марлин, солнышко, — мягко начала сидящая напротив женщина. Моя «мать». — Тебе не нравится еда? Она спрашивает настолько ласково, что грубо отвечать «да», совсем не хочется. Эта женщина — выглядит как олицетворение матери из какой-нибудь рекламы хлопьев. Очень красивая, с тонкой талией, которую вечно скрывают широкие платья, большими голубыми глазами, вечно грустными и красными от слез, светлыми, слегка вьющимися волосами, собранными в небрежный пучок, тонкими бровями, и острыми скулами, ярко выделяющимися на фоне худого лица. Весь её образ напоминал мне Мэгги Смит в молодости, и эта ассоциация, словно частичка чего-то из дома, успокаивала, поэтому на «мать» я срывалась меньше всех. — Я не голодная. Можно идти? — я постаралась сделать самый несчастный взгляд из всех возможных, чтобы как можно сильнее надавить на жалость. Да, я тварь, манипулирующая бедной женщиной, но мне настолько хочется отсюда уйти, что лёгкие отголоски совести быстро затухают под общей напряжённой атмосферой. «Мать» переводит беспомощный взгляд на «отца», сидящего по правую руку от меня. По тому, как он хмурит свои густые чёрные брови мне тут же становится понятно, что никуда меня не отпустят. Выглядит мужчина как что-то среднее между казахом и европейцем, отсюда понятно от кого по большей части переняла внешность Инга. У него чёрные короткие волосы, и такая же чёрная густая борода длиной чуть ниже подбородка, немного узковатые темно-карие глаза, кожа какого-то оливкового цвета. Его внешность и роль в семье можно было охарактеризовать одним ёмким словом «мужик». — Ты знаешь правила, Марлин. Пока все не поедят, мы сидим за столом. — Боже, какой бред. Я что, клоун, чтобы развлекать всех едящих? Вы ещё скажите, что из-за стола не выпустите, пока все не съем. — Мне плохо, я хочу прилечь. Можно идти? — теперь я с нажимом прожигала взглядом отца, надеясь, что они наконец сжалятся над бедным ребёнком и предоставят мне возможность тихо утопиться в мыслях у себя в комнате. То ли сдавшись под моим напором, то ли просто поняв что удерживать меня нет смысла, отец все же через силу кивнул. Я второпях, пока он не передумал, спрыгнула со стула и бегом убежала в комнату, аккуратно прикрывая за собой дверь. Кроватей в помещении стояло две: маленькая и большая. Видимо на второй спит вернувшаяся сестра, так что времени побыть в одиночестве и в который раз все переварить у меня всего минут двадцать. Умереть, поскользнувшись на лестнице при спуске со сцены после получения аттестата об окончании школы — просто потрясающий опыт, никогда не хочу такое повторять. Лучше только проснуться в непонятной больнице в теле четырёхлетки, и узнать что теперь ты будешь жить как еврей в Польше времён Второй мировой. А точнее я проснулась в гетто Либерио в 837 году. По-началу было просто страшно. Неизвестное окружение, странные люди, ни одного знакомого лица, так ещё и тело уменьшилось в размерах. Я кричала, плакала, отпихивала от себя всех, кто пытался ко мне подойти, пару раз пыталась убежать, и в истерике пряталась по углам больницы. Это продолжалось около трёх дней. Потом взбесившись от осознания безвыходности ситуации я разгромила палату, и чуть не выпрыгнула в окно, меня успел задержать доктор. Только после этого я немного пришла в себя, перестала буянить и согласилась поговорить. Ну как поговорить, просто сказала что не помню ничего о себе и выслушала рассказ людей, представившихся моими родителями. Марлин Адлер была обычной маленькой девочкой, каких по всему миру сотни. Все прилагательные наподобие «милая, добрая, весёлая» я пропустила мимо ушей, а вот информация о семье меня заинтересовала. Отец — Чарли Адлер раньше работал на производстве, но потом получил травму, после которой теперь если и может ходить, то с трудом, поэтому с работой пришлось покончить. Мать — Стефани Адлер буквально тащит на себе семью, она и работает, и младшую дочь воспитывает, и ухаживает за инвалидом мужем. Была ещё сестра, которую я сегодня впервые встретила, Инга Адлер. С ней все гораздо интересней, потому что в первую очередь благодаря ей эта семья не просто держится на плаву, а живёт лучше, чем многие в гетто. Инга была воином, носителем титана Челюсть. С этого момента «родителям» пришлось буквально с самого начала объяснять мне историю этого мира. Если кратко, то я принадлежала к расе элдийцев, которые две тысячи лет держали в страхе весь остальной мир своим умением превращаться в больших монстров, пожирающих всех на своём пути, но потом бравые марлийцы всех победили и заключили элдийцев в гетто, чтобы пользоваться их силой в военных целях. Чудесная история о том, как угнетаемые стали угнетателями. Интересно, что этих титанов может контролировать только альфа-титан, называющийся Прародителем. Он также является членом королевской семьи бывшей Элдийской империи и сейчас, вместе с некоторым количеством элдийцев, заперт на острове с ироничным названием Парадиз. Кроме него есть ещё восемь видов разумных титанов, семью из них владеет Марли. Чтобы стать разумным титаном нужно в форме неразумного титана съесть разумного, что и произошло с Ингой. Единственный минус — жить после этого ты будешь тринадцать лет, сестре Марлин осталось шесть. Ну я по данному поводу испытываю примерно ничего. С этой семьёй меня связывает только то, что сейчас я, по случайному недоразумению, играла роль их ребёнка. Считать Стефани и Чарли родителями я упорно отказывалась, бережно храня воспоминания о своей старой семье. Не знаю, может быть это побочки от перемещения между мирами, или просто следствие удара головой, но ни своего старого имени, ни имён своих близких я не помнила, только их смутные образы, какие-то характеристики, и мои к ним чувства. Я помню что мама была доброй, понимающей, и немного ленивой. Отец был невероятно умным и начитанным, не умел готовить, но прекрасно управлялся с детьми. Младший брат был сильным, спортивным, и хоть мы не были очень близки, с ним бывало приятно поговорить как о серьёзных вещах, так и о чем-то повседневном. Я действительно любила свою семью, своих друзей, и несмотря на то, что находилась на том этапе жизни, когда о будущем непонятно ничего, вернуться назад неимоверно хотелось. Меня выписали из больницы спустя две недели, когда я окончательно успокоилась, и перестала как-либо демонстрировать нестабильность своего состояния. Потерю памяти врачи списали на падение с лестницы, из-за которого маленькая Марлин оказалась в больнице, и посоветовали родителям больше со мной говорить, водить по памятным местам, в целом пытаться хоть о чем-то мне напомнить. Я сопротивлялась как могла и старалась изображать нормального ребёнка, чтобы от меня наконец отстали, и действительно, спустя некоторое время Стефани просто погрузилась в рутину и отпустила ситуацию. Теперь же с войны вернулась сестра Марлин, и что-то мне подсказывает она попытается взять все в свои руки. Я уже находилась на грани между сном и реальностью, когда дверь открылась, и в комнату вошла Инга. — Марлин, прежде чем спать, надо переодеться в пижаму. — сказала она, начиная рыться в шкафах, видимо в поисках моей ночнушки. Я приоткрыла глаза, не сопротивляясь тому как Инга поднимает меня на ноги, и начинает через голову стягивать платье. Она сосредоточенно хмурится, демонстрируя морщинку на переносице, увидев которую я начинаю замечать другие морщины, слишком видимые для возраста Инги. Сколько ей там, лет двадцать? Может даже меньше. Она выглядит слишком взрослой и уставшей. Интересно, какого это знать, что тебе осталось всего шесть лет? Даже не так, какого это по собственной воле решить настолько укоротить свою жизнь? — Вот так, теперь можешь ложиться. Я одёргиваю своё ночное платье-футболку, и забираюсь на кровать, натягивая одеяло едва ли не до носа. Инга немного мнётся, но все же наклоняется, целует меня в лоб и смотрит так грустно, что становится противно и одновременно стыдно от осознания того, что я не Марлин. Как же раздражает это чувство вины, все время кричащее, что я заняла чужое место. Наверное будь у меня воспоминания Марлин было бы гораздо проще. Так я могла бы сказать что во мне есть хотя бы частичка от прежней владелицы тела, но нет, я не чувствую даже малейших отголосков её разума. — Что если я не стану прежней? — говорю тихо, буквально в одеяло, и не надеясь на ответ. — О чем ты? — переспрашивает Инга, уже успевшая завалиться на свою кровать с какой-то книгой. — Что если я ничего не вспомню и больше никогда не буду такой как прежде? — спрашиваю уже громче, переворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть собеседника. — Ну с этим ничего не поделаешь, мы просто продолжим любить тебя такой, какая ты есть, — спокойно отвечает она. — Бред. Я ведь буду уже другим человеком. Услышав это Инга поднимает от книги свой внимательный взгляд, и вопросительно выгибает бровь. — Какой бы ни была, ты все ещё наша Марлин, и мы любим тебя любой, — отвечает она, и я отворачиваюсь, скрываясь от её внимания под одеялом. Полный бред. Узнай они, что на месте их любимой дочери и сестры теперь другой человек, церемониться со мной никто бы не стал, любить тем более. Я же знаю, что они заняли место моих родственников, и не люблю их. Так почему они стали бы относиться ко мне иначе?