Такого я не планировала

Медленно, но верно Инга продолжала вытаскивать меня из домашнего кокона. По-началу просто в библиотеку, где во второй половине дня я частенько встречала этого Зика, который каждый раз интересовался понравилась ли мне прочитанная книга. Пока что ответы «да» и «нет» с кратким объяснением наподобие «необоснованная концовка» его вполне удовлетворяли. Я же ответных вопросов не задавала, просто выбирала себе новое чтиво и под конвоем Инги возвращалась домой. Сестра моего нового знакомого заметила ещё во вторую нашу прогулку, но пока никак моё с ним взаимодействие не комментировала. Версия «Преступления и наказания» этого мира в целом по сюжетному каркасу была очень похожа на ту, что известна мне, но с несколькими важными отличиями. Центральным героем, заменившим Раскольникова, стал нищий элдиец из марлийского гетто, старуху-процентщицу заменяет добрейшей души марлийка, а из Сони Мармеладовой делают идеал элдийского раскаяния и принятия своей нелёгкой судьбы. В целом с основной мыслью я согласна, если ты элдиец — это не значит, что тебе все можно. Но главная проблема была во второй части этой мысли: элдиец должен всю жизнь быть покорным, жертвовать собой ради Марли и вечность замаливать грехи предков. Мифы, которые я так усердно искала, быстро мне надоели по той же причине. Когда в десятый раз начался рассказ про то, какой город уничтожили титаны, сколько людей они съели и как после этого их все ненавидят, я поняла что этот сборник не для меня. И такого в книгах здешней библиотеки было полно, что, как мне кажется, неудивительно. Скорее всего вся попадающая в гетто литература проходит жёсткий идеологический отбор. На фоне окружающей меня марлийской пропаганды закономерно всплывал вопрос: почему в моей семье об этом совсем не говорят? Старшая дочь является воином, младшей дали имя с явной ссылкой на страну проживания, но при этом моё патриотическое воспитание закончилось на коротком рассказе о «злых элдийцах» ещё в больнице. Ладно родители, они в целом абстрагировались от какого-либо времяпровождения с детьми, но Инга, от которой я ждала ярые промарлийские речи, тоже молчала. Не скажу что я расстроена, только пропаганды мне в жизни не хватало, тем не менее я уже готовилась обороняться от всех попыток родственников сделать меня кандидатом в воины, а тут полное молчание. Это настораживало. — Почему ты решил стать кандидатом? — внезапно, после затянувшегося молчания, спросила я у Зика в одну из наших встреч. — Чтобы сражаться за Марли и искупить грехи наших предков. — ответил он так, словно проговорил заученный текст, при этом отводя взгляд, слишком грустный для таких патриотичных речей. Значит врёт. — Понятно. — сказала я тихо, и уже собиралась уходить, но все же решилась на последний вопрос: — Думаешь однажды у элдийцев получится искупить грехи полностью? Против воли это звучало как насмешка, не столько над Зиком, сколько над идеологией в целом. Иногда я сначала говорю, а потом думаю. Стоит поучиться держать язык за зубами, если не хочу отправиться гулять по Парадизу в столь юном возрасте. Я стояла там ещё секунд десять, рассматривая книжные полки и ожидая то ли ответа, то ли обвинения. Но Йегер молчал, продолжая дырявить меня взглядом, и не выдержав я просто ушла. В следующую нашу встречу эту тему никто не поднимал. *** Карандаш в маленькой детской руке лежал совсем криво. Я боролась с ним минут десять, пытаясь как можно удобнее поставить кисть, а потом столько же гипнотизировала белый лист перед собой. Я не рисовала с момента моего попадания сюда, то есть уже пол года. Вдохновения просто не было, совсем. Раньше, в прошлой жизни, картинки постоянно сами возникали в мыслях и иногда я буквально бежала домой, только бы воплотить их в жизнь, теперь же голова была пуста настолько, что это начинало раздражать. — Что делаешь? — я вздрогнула от неожиданности, когда услышала за спиной голос Инги. Рука дёрнулась, и на листе образовалась тонкая серая линия. — Страдаю. — честно ответила я, пытаясь стереть резинкой запятнавшее лист недоразумение. Но почувствовав спиной удивлённый взгляд, добавила: — Пытаюсь рисовать. — И как? Получается? — улыбаясь спросила Инга. Она издевается? Вдох. То, что у меня все идёт не так — не значит, что можно срывать злость на других. Она думает мне четыре и я замкнувшийся в себе после травмы ребёнок. Попытки разговорить и больше взаимодействовать — проявление заботы. Я должна быть благодарна за то что обо мне тут хоть кто-то заботится, а не огрызаться каждый раз. Выдох. — Хочешь попозировать? — ну раз я не могу ничего придумать, стоит попробовать просто порисовать окружение, может тогда что-нибудь да получится. — Конечно! — Инга улыбнулась ещё шире. — Как мне встать? После долгого выбора позы я остановилась на том, что дала ей просто сесть в кресло и максимально расслабиться. Сама же уместилась на стуле напротив, расположив лист на книге, которая лежала на коленях. Штрихи выходили кривыми и неуверенными. Рука, по-детски пухлая, была просто недостаточно натренирована. В прошлой жизни я могла без линейки провести вполне ровную линию, здесь же приходилось очень сильно напрягаться, чтобы получить хотя бы удовлетворительный результат. Хорошо хоть знания анатомии и глазомер все ещё были со мной, поэтому с самим построением проблем не возникло. Я сразу знала, что не собираюсь изображать из себя ребёнка и рисовать в стиле «палка, палка, огуречик». Мне хотелось удостовериться, что я все ещё что-то могу, поэтому и взялась изображать то, что люблю больше всего — человека. Понадобилось около получаса, чтобы наконец завершить этот набросок. Он был не детализирован, тени лишь приблизительно намечены лёгкой штриховкой, черты лица абсолютно не чёткие и, кажется, вся фигура уплыла куда-то в право, но в целом для первого раза результат удовлетворительный, хоть я и знаю, что могу лучше. Гораздо лучше и быстрее. Но Инге хватило этого корявенького скетча, чтобы удивлённо выпучить глаза. Только не надо… — Марлин, это просто потрясающе! …восклицаний. Ладно, пусть поудивляется. Хорошо, что в этом мире нет холодильника, иначе Инга завешала бы его всеми моими достижениями. — У тебя просто талант! Я обязательно повешу это на стену, пусть все видят! — рано радовалась, есть ещё стены. Немного помедлив, она присела рядом со мной на корточки и чуть приобняла. Раньше с непривычки от её ласки я часто вздрагивала и замирала. Как только Инга это заметила, каждое её прикосновение ко мне стало осторожным, будто спрашивающим разрешение. Я никогда не отстранялась, так же как сейчас, и со временем прекратила дёргаться, принимая её любовь как данное. Уже было все равно Марлин я или нет, за полгода в этом мире пришло смирение. Я не приняла, но смирилась и отпустила ситуацию, перестав постоянно о ней думать. Теперь я просто медленно плыла по течению в надежде, что однажды меня выбросит на нужный берег. И желательно этим берегом будет дом. — Ты такая умная и сильная. — вдруг тихо, почти что мне на ухо, сказала Инга. — Я горжусь тобой. Против воли стало тепло. Да, было немного стыдно, все-таки меня оценили только потому, что судили как четырёхлетку. Но все же в этот момент «оценили» перевешивало все остальное, так что я уткнулась носом в плечо сестры и пробормотала тихое «спасибо». Через месяц на пятилетие Инга подарила мне толстый кожаный блокнот с белыми листами и набор простых карандашей.