kitty

он выше и старше, но жмётся к спинке односпальной кровати, зажимается в угол, словно двухмесячный покупной котенок, впервые очутившийся в новом жилье, разлученный с теплым животом мамы-кошки в футболке и спортивных штанах – ему сказали прийти с ночевкой, а точнее ему сказали – останься на ночь. и это, на самом деле, две разные вещи. хотя кацуя не разбирается вовсе, ведь никто, никогда, ни под каким предлогом не звал его спать вместе в своем доме, в одной кровати, до этого самого дня. но это нормально. он знает рейгена долго, и вместе они достаточно, и если рейген вдруг захочет чего-то большего, то кацуя имеет представление. просто он не привык это делать. по собственному желанию. – я заказываю нам пиццу, – говорит рейген перед компом, зевает и кликает что-то мышкой, пока телефон в другой руке. хороший, в старой майке, в свободных шортах – и с того ракурса в котором сидит, едва дыша с непривычки и страха, кацуя, можно заметить, что рейген не носит сейчас нижнего белья. или что эти шорты и есть нижнее бельё (и почему вообще он об этом думает?). – рейген, – пересохше-осипше. – а сколько мы - а - ну мы же с тобой встречаемся вроде (?) и сколько мы это делаем… встречаемся? – ммм, где-то месяц. и конечно же мы встречаемся. что это за уточнения? будешь гавайскую? – а ты позвал меня чтобы… – здравствуйте да. гавайскую пиццу, и паперонни. да-да, следите, чтобы на каждом слайсе было… кацуя сползает немного с подушки и прикрывает ей голову. ему страшно, но он не мог отказать. он не хотел отказать. ему правда хотелось, спустя несколько месяцев знакомства и месяца отношений, заняться /этим/ с тем, кто ему очень нравиться но его опыт состоял из такого жалкого унижения, отвратительного предательства. лишь из того, что он будет делать требуемые вещи. – что такое? – он чувствует такую теплую ладонь на свой груди, и его колошматит немного. – если не хочешь пиццу, то я заказал бы лапшу. я же говорил вслух мне высказывать всё. – а что мы будем делать? – спрашивает кацуя через подушку, почти рыдая. – эмм, – рейген мнется, почесывая затылок. – а что ты хочешь? – не знаю. – ну, давай поедим сначала. посмотрим что-нибудь, ляжем спать. я могу проводить тебя домой, после того, как приедет пицца, если хочешь. – нет, я хочу остаться с тобой… – он открывает свое лицо, и видит рейгена так близко. его черные корни волос, его уставшее, спокойное, расслабленное лицо, его ладонь, которая в полтора раза меньше, чем ладонь кацуи, и спрашивает на выдохе, покрываясь от нервов пятнами. – а ты думал, что мы будем сегодня… заниматься чем-то ещё? и рейгену бы хотелось сказать что-нибудь рассудительное, менторское, уверенное и лживое, вроде «всё должно быть постепенно. сегодня мы можем просто поспать вместе, если ты не против», пороть всякую чушь, чтобы казаться умным понимающим человеком, а не животным – но он медлит, кусает губы, потому что серидзава /плачет/ и рейген хочет тереть внутренние части бёдер друг об друга, когда это видит – всегда так было. когда он сидел у серидзавы на коленях в офисе, и они очень долго, нелепо, слюняво целовались, так отчаянно и излишне драматично, как рейген это делал, наверное, в старшей школе последний раз, и серидзава плакал от счастья и какого-то странного шока, пробирающего до дрожи – тогда рейгену приходилось попеременно лизать то его рот, то его глаза, а потом, о, потом ему приходилось кончать на это, на этой самой кровати, потому что вообще ничего другого не лезло в голову. и сейчас на этой кровати сидит этот серидзава – сидит и плачет. – как же я сильно тебя хочу, – нечаянно вслух, а не мысленно, как планировалось. у рейгена между ног мокрое пятно. он подумал всего секунду о том, какой же кацуя жалкий, и как он похож на маленького котенка, которого обижал его бывший хозяин, и теперь этот котенок писается, если попытаться его погладить. — ох, прости, это в данной ситуации звучало как… кацуя берет его руку в свою, поднимает, и трется лицом об нее. он такой хороший – рейген выдыхает с облегчением, улыбается ему, гладит по волосам, наклоняется, чтоб носом потереться ему об висок, и всё это простые телячьи нежности. рейген перекидывает ногу через чужое туловище и садится сверху – и кацуя чувствует мокрое, теплое, пульсирующее пятно у себя над членом, и свободные шорты рейгена на промежности отодвигаются в сторону – можно видеть его маленькую, хорошенькую, розовую пизду – опухшую для него для него. серидзаву трясет от этого. — ну может, котеночек, в таком случае… — рейген наклоняется к уху кацуи, немного ерзает на члене через чужие спортивные штаны, оставляя на них еще большее пятно, чем на своих собственных шортах. — ты даже не представляешь, сколько всего я хочу сделать с тобой. но сначала скажи – ты разрешаешь мне сделать все самостоятельно? ты хочешь, чтобы я это сделал? тебе от этого будет хорошо, или тебе будет лучше, если мы просто поспим вместе сегодня? и только не это – ведь серидзава плачет, и у него стоит и, кажется, это как-то взаимосвязанно. он плачет, от того, что у него стоит – а у рейгена, сука, стоит от того, что серидзава плачет. он не дает ответа, и рейгену начинает казаться, что теплое, тяжелое, пульсирующе ощущение внизу живота, плавящее его внутренности, убьет его через секунду. повезло хотя бы, что серидзава чувствует то же самое, спустя всего пару минут такой близости и заботы. — я очень… очень хочу, рейген. мне больно уже от того, как мне сильно хочется. умоляю- и он хороший. рейген дергает его волосы от позыва сделать ему чуть больно, лижет солёные, мокрые, пухлые веки, шепчет и запинается – давится обилием всех тех слов, что сдавливали его сердце судорогой в ожидании, на паузе, топились в сдержанности, как насекомые в янтаре – не дай бог сказать лишнего без разрешения, осторожности, боязни спугнуть и вскрыть нарывы. но теперь… он говорит абсолютно всё, что только ложится на язык – он говорит, как ему хочется почувствовать внутри себя член кацуи, как ему хочется сжаться на нем, чтобы досуха выжать всё до последней капли, когда кацуя – обязательно – кончит внутрь, как ему хочется эти пальцы внутри себя миллиард часов до отключки, и он трется, пока это говорит, быстро и икая, как припадочный, давясь слюной и дрожа, и рдея, и чувствуя горячее и нехватку воздуха, и дрожащими руками спускает чужие спортивные штаны – и от того, как зацепившийся за резинку спортивок член шлепает кацую по животу, рейген готов потерять сознание. он чувствует себя так, будто из него дробовиком мозг выбили. — да… да, котенок, смотри, как я делаю это сам. посмотри, пожалуйста. кацуя и так без отрыва смотрит с открытым ртом, не переставая плакать – ему хочется рефлекторно сжать ноги по старой привычке бессмысленной самозащиты, но ему так невероятно и до стыдного хорошо. ему в первый раз хорошо от того, что его там трогают, в первый раз не мерзко от того, что его хотят выебать. он тупо залипает на то, как рейген пускает слюни, слишком самоуверенно берёт в рот его член, спеша, и давится на головке, пока трахает себя пальцами, готовит себя к нему с противоположной стороны. горло щекотно вибрирует вокруг члена, пока рейген пытается донести, какой же он мокрый сейчас, и серидзава спрашивает, заикаясь: – а мне что-то нужно сделать? – да, – рейген достает член изо рта с отвратительно пошлым звуком, чтобы ответить, но сразу же, не сдержавшись, облизывает всю длинну, и смотрит на член влюбленно и как-то даже припизженно. — скажи, чего ты хочешь. ну-ну, не смотри на меня так, котенок, я ведь просто пытаюсь научить тебя заниматься этим, а урок без вопросов и ответов пройти не может. — пожалуйста… пожалуйста, рейген, дальше. рейген улыбается во все зубы, будто точно сошел с ума от получения чего-то давно желанного, но сосать продолжает, можно выразиться, так же трепетно. а потом он снова садится сверху на член и ерзает, но на этот раз — без тканевых препятствий, наголо, чувствительной кипяточной кожей об член, липкий от его собственной слюны. серидзава начинает хныкать так громко и изумительно сладко, когда рейген перехватывает основание его члена, пристраивает к своей дырке гладкую, мокрую головку, такую подходящую серидзаве по цвету – розовую, как покрасневшие от соленых слез щеки. рейген дразнит, потирается об неё, вызывая всё больше всхлипов и больше смазки, блестящей на дырочке уретры, пока не начинает трахать сам себя, держа в руке член, как силиконовую игрушку. он выдыхает с облегчением, когда заполнен наполовину, смотрит замыленными зрачками глаза в глаза, и сжимается, и пульсирует, и кацуя может увидеть свой член внутри через чужой живот, тонкий пласт мышц, жира и кожи – потому что рейген меньше него – и кацуе хочется позорно кончить, и снова плакать после этого в подушку, но он держит рейгена за руку, пока тот постанывает и двигается вверх-вниз и вперед-назад, много-много раз, чтобы заполучить внутрь себя весь этот толстый, желанный, невероятно идеально подходящий ему член до самого конца и до упора, до выбитого со дна легких воздуха. если честно, рейген вне себя от мысли, что он может использовать кацую как свою игрушку, что он катается на его большом классном члене, и мечтает о том, чтобы выебать его самого каким-то гигантским монстрообразным вибратором – но при кацуе с его травмами лучше эти мысли не проговаривать вслух. может быть, попозже – когда рейген избавит его ото всех, посеянных чужими, злыми руками, страхов ежедневной хорошей еблей, то можно будет предложить нечто подобное, ставящее кацую в ещё более уязвимое и хрупкое положение. он это скажет, когда решит, что нужное время пришло, и что кацуе тоже прийдется по вкусу идея поиграть в тупую и распахнутую пизду. — котенок, — говорит рейген, и ему так нравится, что его котеночек сжимает своей ладошкой его ладошку после каждого подобного обращения. у кацуи от удовольствия дёргается член внутри рейгена, застревает в горле солёный ком очередного всхлипа.— хочешь одновременно кончить, да? кацуя скулит от сказанного. ему кажется, что он кончил и так уже двести раз подряд от каждой секунды внутри этой маленькой мокрой пизды – он никогда еще так не трахался, его никогда еще так не трахали, и он хочет плакать, но он и так давно уже плачет, он хочет кончить, но ему кажется, будто он умрет, если ему станет еще лучше, чем сейчас. рейген наклоняется к нему, и говорит: – потрогай. кладет одну его ладонь себе на живот, вторую себе на опухший клитор. рейгена потряхивает, и он даже как-то пищит иногда, и взвизгивает, и борется, притирая бёдра, будто пытаясь выравнять криво вошедший гвоздь. иногда он выдыхает тяжело, дрожаще, как на морозе – ему правда, походу, замылило все мозги от того, как же это классно – раскрепостить серидзаву в первую же попытку их физического сближения, тут же увечаную успехом и такой классной мокрой еблей, когда они оба такие чувствительные с непривычки еще наверное — ведь рейген не ебался до этого месяца три, наверное – он тоже заново привыкает к тому, каково это – прикосновения и неожиданные действия, которые никогда не может гарантировать ему дрочка. чужое тепло и чужая пульсация, единение душ, равное обмену физиологическими жидкостями – кацуя трет ему невероятно припухший клитор двумя пальцами так неловко, неумело, пряча взгляд и порой соскальзывая указательным на левую половую губу – и, наверное, загоняется пуще прежнего, поэтому рейген шепчет: — как же мне хорошо. потому что это даже не пиздеж – ему действительно охуенно, и у кацуи загораются его хорошенькие глазки на мокром месте, которые снова так хочется облизать. рейген снова запускает свою руку в его жесткие волосы, гладит, почесывая скальп ногтями. хороший щеночек, любимый котеночек, ты самый лучший в мире у меня – кацуя хочет кончить, и ему панически стыдно что сказать, что умолчать об этом –но это даже не очень важно, когда рейген передвигает его два пальца от клитора поближе к припухшим краям растянутой дырочки влагалища, и пихает их внутрь себя – туда, где уже член кацуи –ведь это лучшее чувство в мире быть заполненным до предела хочется даже сказать любовью? рейген хихикает дурачье. – дави здесь, – он сглатывает слова, говорит нечетко, размазанно, пока сам весь мажется по чужому телу. – дави здесь, да, здесь пальцами, да-да, здесь, да- рейген царапает всё, до чего может дотянуться, и его трясет, он болтает без умолку всякую ерунду, вся его речь сбитая и искрящая – а кацуе застилает глаза пеленой, он видит красные вспышки, белые, и чувствует в животе судорогу, а в головке члена разряд тока и нечто мокрое – его нервы лишь брошенный в лужу оголённый провод, тостер в ванне самоубийцы – всё, что он может ощущать за пределами собственного тела, ставшего сладкой тюрьмой, как венерина мухоловка – это голос рейгена, но уши будто забиты ватой. – да, котенок, да, пожалуйста, вместе. – я люблю, – у серидзавы из носа сопли, и он настолько жалкий, что его хочется задушить. рейген кончает, когда лицо его жалкого маленького котеночка походит на нелепую гримаску, и тогда его котеночек тоже кончает, зажмурившись от стыда, прямо внутрь, ведь рейген ему говорил, что так можно, и что все хорошо, и его собственная сперма по растраханным мягким стенкам стекает обратно ему на член, обволакивает его не застывшим коконом, и все что хочется сделать кацуе – это дать обнять себя крепко-крепко, и попросту отрубиться, и, может, если кацуя действительно очень-очень хороший, то рейген даже позволит не вытаскивать член, пока они будут спать. – и я тебя тоже очень. рейген его действительно обнимает с членом внутри себя, когда кацуя мямлит такую просьбу. рейген его хвалит за этот поступок – какой молодец, котеночек, сам мне сказал, чего хочешь, и что тебе нравиться. и они лежат долго, и конечно же игнорируют припозднившегося курьера гавайской пиццы и паперонни. серидзава засыпает, и это хороший знак – ведь котята всегда могут уснуть только рядом с теми, с кем себя чувствуют хорошо.